Чтение онлайн

Никита смотрел на бесконечно милое прекрасное лицо и за внешним спокойствием, в дрожи ресниц, в напряжении губ, чувствовал скрытое волнение. Нет, Аня не лишает его всей надежды. Она не любит его. Сейчас не любит. Но уже принимает как равного, даже как близкого друга. Это меньше того, что он хочет, но куда больше, чем он мог бы надеяться несколько месяцев назад. Тогда и надежды не было, а сейчас есть. Ради этого стоит жить и терпеть, притворяться холодным, как бы ни было это трудно.

— Я согласен! Я согласен на все, лишь бы не расставаться.

— Спасибо тебе, — Аня сделала шаг и на миг прижалась к Никите. Он опять ощутил на своих губах потрясающий вкус этих пушистых волос — Мне тоже не хотелось бы расставаться с тобой. — Аня отстранилась — Мне нужна твоя дружба. Но тебе будет трудно.

— Ничего, я переживу. — Никита постарался мужественно улыбнуться.

— Спасибо. — Аня ласково провела рукой по щеке Никиты и вернулась к тому занятию, от которого Никита ее оторвал.

Каждую неделю Аня исправно посвящала одно утро решению государственных вопросов. Немногие из знакомых Никиты делали это столь регулярно, насколько он знал. Никита и сам, как полноправный гражданин, имел такое право, но никогда не лазил в этот раздел информатория. Ему и своих забот пока хватало с избытком. А Аня не пыталась его заставить или заинтересовать, но сама исправно выполняла то, что называла своим гражданским долгом.

Устройство правительства в двадцать втором веке оказалось столь странным, что в свое время Никита просто не поверил в это, когда Аня ему впервые рассказала. Государственные решения принимались голосованием всех полноправных граждан. Точнее, не всех, а тех, кто хотел этим заниматься. Небольшие, в семь человек, Советы разных уровней избирались для принятия решений в чрезвычайной ситуации, когда правительство должно действовать быстро, и нет времени на всеобщее обсуждение и голосование, ну и для тех мелких дел, которые никого не заинтересовали. Для членов Совета участие в управлении было обязательной работой, тогда как для остальных — добровольной. В двадцатом веке люди читали газеты, чтобы узнать уже принятые правительством решения. В двадцать втором читали каталоги будущих решений, чтобы участвовать в обсуждении и голосовании. И голос любого мог оказаться решающим. Голос любого полноправного гражданина был равен голосу члена Совета, а любое принятое решение могло быть отменено, если количество последующих протестов превышало то большинство, которым было принято решение.

Несмотря на всю невероятность, такая система работала. Когда Никита в первый раз узнал о таком устройстве государства, он решил, что Аня его просто обманывает или сама обманута. В ответ на его саркастические слова о кухарке, управляющей государством, она вызвала на экран соответствующее сочинение Ленина, после чего у Никиты чуть кожа от стыда не облезла. Оказалось, что повторяя как попугай эту фразу, он сам обличал себя в напыщенном невежестве. Ленин писал, что он знает, что любая кухарка не может сейчас же вступить в управление государством, то есть прямо противоположное тому, что приписывал ему Никита. А дальше он писал, что даже кухарок нужно учить так, чтобы они оказались способными управлять государством. Собственно, это и видел теперь Никита вокруг себя.

— На материале конца двадцатого века мы изучали методы манипуляции сознанием, — сказала тогда Аня, — а эта фраза была как раз одним из типичных примеров. Не думала тогда, что она пригодится мне на практике, но вот бывает же…

А в двадцать втором веке и кухарок не было, и была Государственная компьютерная сеть — Государыня, как назвали ее в России, которая предоставляла всем необходимую информацию, была достаточно умна, чтобы интегрировать высказываемые мнения и могла мгновенно посчитать число голосов за и против. Да еще и само общество изменилось, исчезли бюрократические аппараты, не стало сложнейшей финансовой системы, упростились законы, не стало армии, полиции, судов, государственных и коммерческих тайн. Экономика стала просто техносферой, управляемой компьютерной сетью практически без участия людей. В других областях — науке, медицине, образовании для исполнения принятых решений существовали структуры, более похожие на известные Никите по его веку. За пределами Земли организация вообще напоминала армии двадцатого века, с жесткой дисциплиной. Но все эти системы были чисто исполнительными органами, их власть ограничивалась лишь пределами профессиональной деятельности, а подчиняться общим решениям для них было обязательно. Проблем с исполнением не возникало. Как объясняла Аня, во все века деятельность любого правительства была бы невозможна, если бы большинство людей выполняли его решения, соблюдали законы лишь по принуждению, из страха наказания. Это было даже в те века, когда правительства были чем-то предельно далеким от простых людей. Большинство все же понимало, что кто-то должен управлять, что даже плохое правительство, плохие законы лучше, чем никаких. А когда решения принимает не кто-то далекий от тебя, когда ты сам участвуешь в этом, то проблема с исполнением вообще исчезает. Если ты не сумел убедить других в своей правоте, то саботировать принятое решение глупо: в другой раз, когда ты добьешься своего, кто-то другой начнет саботировать твое решение. А дураков теперь нет, все понимают, что такие отношения были бы хуже для каждого.

Первое время Никиту изумляло отсутствие таких органов, как полиция, суд. Хотя ничего столь уж удивительного не было. Отсутствие денег, самой возможности иметь больше, чем другие, уничтожило мотивы девяти из десяти преступлений. Большую роль сыграла система всеобщей компьютерной слежки, заложенная еще в начале двадцать первого века и значительно усовершенствованная с тех пор. Впрочем, слежкой это называл Никита, и только первое время. Пока не убедился, что хотя компьютеры знают каждый миг жизни каждого человека, узнать от них что-либо о других людях совершенно невозможно. Неприкосновенность и тайна личной жизни — строжайший закон. Только совершенное преступление может нарушить тайну. Это такое же строжайшее ограничение программ компьютеров, как и полная открытость, отсутствие тайн в жизни общественной. Собственно, эта система действительно создавалась первоначально как система слежки для борьбы с терроризмом и преступностью. Создавалась еще в капиталистических демократических государствах. Но когда необходимость отпала, оказалось, что собираемые данные, уже обезличенные, превращенные в статистику, необходимы для правильной работы техносферы, обеспечивающей жизнь людей.

В целом отсутствие преступности не было чем-то удивительным. Школьное воспитание лишь довершало дело, сводя количество преступлений почти к нулю. В таких условиях, когда нет серьезных причин, невозможно получить выгоду и остаться не пойманным, только ненормальный мог сделать что-то противозаконное. А ненормальных не судят, ими занимаются врачи-психиатры.

Пожалуй, единственный закон, который многие хотели бы нарушить — ограничение рождаемости. Но примитивные противозачаточные средства прошлых веков уже не употреблялись. Для снятия блокировки требовалось содействие врача с довольно сложной аппаратурой, которая в свою очередь контролировалась компьютерами, включенными в сеть. Скрыть такое нарушение достаточно долго, чтобы его последствия нельзя было исправить, представлялось невозможным. С точки зрения фанатичного христианина или российского интеллигента конца двадцатого века все это было страшным нарушением прав человека. Но Никита понимал разумом необходимость таких мер. Да он и в своем веке считал ограничение рождаемости необходимым. А закон, по которому будущие родители должны не просто прожить вместе достаточно долго, выдержать тест на совместимость, но и сдать экзамен по воспитанию, считал довольно мудрым. В конце концов, в этом вопросе следует заботиться о правах не родителей, а детей. Им жить. Куда безнравственнее принцип, по которому дети выбрасываются в мир, их появления не желающий, не ждущий, и вынуждены с рождения бороться за право жить.

Серьезным недостатком государственной системы двадцать второго века Никита считал то, что если контроль над компьютерной сетью захватит какой-то человек, то он станет абсолютным повелителем планеты. Володя на его прямой вопрос ответил как-то, что да, такие попытки были. Правда еще до того, как сеть Общества, управляющего Фирмой, превратилась общепланетную Государыню. Сейчас возможность такого почти исключена. Государыня — не единственная сеть, связывающая людей. Вообще захватить контроль над нецентрализованной сетью сложно, а когда несколько сетей постоянно контролируют друг друга, это практически невозможно. И сами компьютеры перестали быть железными идиотами двадцать первого века, стало трудно их обмануть.

Никита конечно же пытался выяснить, во что превратилась за два века его прежняя специальность. Увы, метаязыки, на которых составлялись теперь программы для компьютеров, оказались недоступны его воображению. Их выражения больше всего напоминали какие-то философские сентенции, так что понять, как это помогает компьютеру решать конкретные задачи, Никите не удалось. Володя утешил его, сказав, что лет за десять интенсивных занятий Никита безусловно освоит один из языков. Конечно существовало и программирование в привычном для Никиты смысле, на языках, напоминающих компьютерные языки его времени, и даже на ассемблерах. Но теперь так создавалось лишь то, что Никита определил для себя как драйверы новых устройств. Непосредственно вторгнуться в сферу мышления и действий компьютера стало невозможно. В конце концов Никита вынужден был признать, что возможность захвата власти путем контроля компьютерной сети призрачна: слишком умны стали компьютеры.

Сейчас, глядя на Аню, Никита решился наконец спросить, почему она, так серьезно относясь к участию в управлении, не требовала этого от Никиты.

— А зачем тебе это? — отозвалась Аня — Сейчас это не принесет никакой пользы другим людям. А тебе полезней использовать свое время для учебы.

— Не в том вопрос. Я хотел спросить, а зачем это тебе?

— Мне? Вообще-то мне это интересно. Это очень близко к моей основной профессии. Только раньше я изучала, как происходит развитие общества. А тут могу в этом участвовать. Применять свои знания на практике.

— И получается?

— Пока не очень — слишком много нужно знать. Когда дело касается собственной профессии или жизни, почти каждый может принять правильное решение. Ну, хотя бы понять, как оно принималось. А вот чтобы заниматься этой работой постоянно, решать не только свои проблемы, нужен очень широкий кругозор. Так что пока я только учусь.

— Чему? Мне показалось, что, говоря языком моего века, ты хочешь сделать политическую карьеру.

Аня мило рассмеялась: — Можно сказать, что так. Видишь ли, я вовсе не гений психоистории. В ней я даже не поднимусь на тот уровень, что в танцах. Конечно, я смогу работать в этой профессии всю жизнь не хуже других, но лидером никогда не стану. Хотелось бы себя попробовать в чем-то еще.