Чтение онлайн

— А в городе никто совсем Новый Год не встречает?

— Почему? У кого-то маленький ребенок, у кого-то другие причины. Но в городе — это не то! Без елки, без леса и снега.

Никита поразился в очередной раз, как меняются обычаи. За три века до его рождения встречали Новый Год осенью. Елка появилась за век до его рождения примерно, и на Рождество, не на Новый Год. А через два века после его рождения опять все другое.

— Так по всей Земле встречают новый Год?

— Нет, конечно. У каждого народа свои обычаи.

— Странно. В мое время считали, что в будущем все народы и обычаи смешаются. Когда легче станет перемещаться с места на место.

— Так было в прошлом веке. А потом перемещаться стало слишком легко. Не нужно уже жить рядом с местом работы. Да и за работой в другую страну ехать не нужно стало.

— Можно вообще работать через компьютерные сети, как Эрик со мной.

— Точно. А жить всегда приятнее среди своих, тех, кто ближе по культуре, обычаям. В этом веке смешение народов здорово замедлилось.

Все готово, все расселись у костра на надувных бревнах, вино разлито в бокалы, неотличимые от хрусталя. И звенят так же. Но опять технология: на самом деле это кристаллоблок — термостат с зарядом энергии. Совершенно прозрачный, но поддерживает температуру напитка на заданном уровне. А у Ани в руках появилась гитара — настоящая, старинная, деревянная. Ане она досталась от предков и сделана чуть ли не в конце двадцатого века. Или немного позже — семейные хроники умалчивают. Аня проводила изыскания и установила только, что фабрика, где эта гитара была сделана, исчезла в первой трети двадцать первого века. А дед Ани реставрировал реликвию, что-то сделал с деревом, так что гитара залечила раны времени и стала звучать куда лучше. Конечно электроника дает несравненно более чистый звук, но в старине, неповторимости есть свое очарование. И песни пели к этому случаю старинные, русские, печальные и протяжные. В переливах живого огненного света Аня была волшебницей, завораживающей, ведущей за собой в неведомые дали, в прекрасную и несчастную любовь. Даже испанки Тереза и Беатрис попали под власть ее голоса, не так сильного и правильного, как искреннего, пленительного настоящим чувством. Они сидели тихие, с мечтательными лицами, кажется даже не замечая, что одну обнял Шурик, а другую Сепе.

Ербол, оказывается, тоже знает гитару не понаслышке. И уж тем более Володя — для учителя это профессиональная необходимость. Гитара переходит из рук в руки, песни сменяют друг друга. Философские миниатюры Ербола, веселые, даже разухабистые Володи, огненные, на староиспанском, которые Тереза исполняет резким низким голосом под аккомпанемент Беатрис. Жаль, что Никита в свое время так и не научился играть на гитаре. Песни, что пел он у костров в двадцатом веке, вполне подошли бы здесь. Суть людей во все века одинакова. И то, что шло от сердца у предков, так же будет воспламенять сердца потомков.

А потом Ербол встал, предложив всем приготовиться. Зашипело испанское шампанское — кава, право же не уступающее французскому. Заиграли в зазолотившихся бокалах оранжевые искры. И знакомый бой курантов, перенесенный электроникой в зимний лес. А Никита загадал себе… Впрочем, к чему говорить об этом? Это слишком личное. Все пьют, а Беатрис с Терезой давятся виноградинами. Таков их испанский обычай: с каждым ударом часов съедать по виноградине. Правда, куранты Кремля бьют медленнее, чем куранты с Пласа-дель-Соль. Так что обошлось без медицинской помощи.

Потом были танцы. Наверное Никита несколько перебрал, поскольку видел все даже не как сквозь туман, а как наблюдатель. Его руки, ноги и язык действовали сами по себе, и неплохо, как он заметил, действовали. А их хозяин сидел вроде бы в кресле у телевизора и смотрел фильм, в котором играет он сам. Сепе давно уже облапил маленькую Беатрис, навис над ней могучим колобком. Бедняга, он и не догадывался, что Беатрис танцевала с быками. Что ей обрусевший китаец! И действительно Беатрис вскочила, дернула Сепе, и он вылетел на площадку в бешеный рок. Но оказался крепче быка, и Беатрис летала в его широких ручищах невесомым черным лучиком. А Сепе двигался солидно, как раздутый пузырь, но удивительно быстрый и изящный пузырь. Потом над Никитой возникло смеющееся лицо Ани, и он тоже пошел. Он не знал, что они танцевали, но это было хорошо. Ведь это была их обычная утренняя разминка, движения которой он вспомнил бы в любом состоянии, только под музыку и чуть побыстрее. Общие аплодисменты удивили его: за что? Но он догадался, что это Аней восторгаются. Он же только выполнял заученный комплекс, вроде подвижного столба, а Аня создала вокруг него танец. Спасибо хоть, что не помешал.

Потом пошли танцевать Аня, Беатрис и Тереза. И это было самое прекрасное. Па-де-труа это называется, вспомнилось почему-то. Па-де-труа в свете Луны и костра. Такие удивительно, замечательно непохожие. Изящная и сдержанная Беатрис в пляске оказалась яростной и страстной, как испанская ночь. А строгая светлая Аня стала бьющимся в этой ночи пламенем. Тереза же, с ее жарким южным обликом, танцевала спокойно и задумчиво, сдерживая порывы подруг, как дуновение зимы, долетающее из далекой России на берега бурного Биская. Нет, это не импровизация. Все заранее задумано, наверное Аней. Так вот куда она исчезала в последнее время по вечерам. Интересно, а как девчонки управляют музыкой? Наверняка делают это они — еще одно волшебство. Никита добродушно смеялся, любуясь красотой и ласковой хитростью кокетливых подруг.

А потом Аня сказала, отчего-то волнуясь, что хочет показать что-то новое, незаконченное, не танец, а так, наброски к танцу. И было еще замечательнее, впечатление даже усилилось оттого, что незакончено. Так маленький, лепечущий нам милее взрослого говоруна. Никита не понял, о чем этот танец. Да наверное Аня и сама еще не понимала. Наверное впечатления прошедшего года — радость удачи, мечта о новом, еще большая удача впереди. Но ведь закончен только календарный год. А год настоящий, год свершений только подходил к середине. И Аня не знала еще, чем он кончится. И танец не закончился, он просто прекратился, затих. Жаль, что Никита не мог ничего умного сказать Ане по этому поводу. Он просто сидел ошеломленный. А вот девицы обступили ее и что-то со знанием дела втолковывали. Но Никита почему-то был уверен, что взгляды мужиков Ане важнее и говорят больше, чем искушенная критика подруг.

Так хотелось, чтобы ночь никогда не кончалась. Но уже небо на востоке поголубело, и по самым верхушкам сосен пробилась дымная розовая полоска. А на краю поляны ветки качнулись, сбрасывая снег.

Не может быть! Там стоял Дед Мороз собственной персоной. Совсем такой, как в фильмах детства: высокий, могучий, в валенках и серебряно-голубой шубе, высокой шапке с белым мехом по краю. Мешок и посох… и без бороды! Вислые седые усы, а бороды нет. Да это же Андрей Угомон! Видно в школе праздник уже закончился, вот он и потянул сюда, на огонек да на выпивку. Что ему десять верст по колено в снегу — крепок он, как дуб! Как дуб? Рядом с Андрюхой язык не поворачивался назвать дуб крепким. Разнес бы он дуб в щепки своим кулачищем.

Угомон молча подошел к костру, бухнул мешок на коврик и вдруг резко ткнул Никиту в грудь своим посохом. Никита и сам не понял, откуда что взялось! Только сидел разомлевший, расслабленный от увиденного и выпитого, а тело само упруго перекатилось назад, пропуская удар сверху. Еще миг и он стоит на ногах в боевой стойке, готовый отпрыгнуть от нового удара или напасть. Видно пошли занятия впрок, крепко вбиты сквозь синяки защитные рефлексы. Андрей рассмеялся добродушно:

— Молодчага! Будет из тебя толк. А мы детвору угомонили, и я к вам с подарками. Или уже спать собрались?

— Куда там, до полудня посидим небось, солнышко приветим. — ответил Володя — Жаль ты танцы пропустил.

— Анин-то я успел посмотреть из-за кустов. Да ладно, посмотрю потом в записи. Или нет?

Володя рассмеялся. Он, хитрый, действительно установил по деревьям видеодатчики, так что компьютер сможет восстановить все с любой точки, хоть для иллювизора с полным эффектом присутствия.

А Андрей уже доставал из мешка подарки всем присутствующим — деревянные резные скульптурки. Никите достался смешной всадник, пузатый, на пузатом коне. Видно было, что он сильный, да трус и хвастун, чистый Фарлаф. Самый сложный вид работы с деревом, когда нужно подобрать корень под замысел или наоборот замысел приспособить к извилистым волокнам вольного дерева. Андрей владел этим искусством виртуозно. И не скажешь, где здесь природная, очищенная от коры, черненая влагой поверхность, а где прошлись нож и раскаленная сталь. Все такое естественное, живущее своей жизнью, имеющее свой характер. Беатрис с Терезой были в восхищении. Никогда раньше не видели они такого лесного искусства. Испанцам больше сродни камень, которого много в их гористой стране. А Никите даже неудобно стало: отдариваться-то нечем. Только сделанное своими руками прилично дарить. И то не осрамись — руками-то всякий может работать. А ты придумай такое, чтоб до тебя не было. Немногие это могут и в двадцать втором веке. Андрей мог и любил, и свои художественные работы, накопленные за год хождений по лесам в должности школьного егеря, раздаривал друзьям на Новый Год. Устрой он выставку — мог бы наверное получить статус профессионального художника. Но ему было на это наплевать. Главное, что его искусство радовало хороших людей. А от профессионального статуса лучше резать он не станет. Есть у него дело жизни, а это так, развлечение для отдыха.