Чтение онлайн

Когда бедному Фредериксу после его мытарств по лазаретам, не в качестве больного, а в качестве государственного преступника, было, наконец, разрешено вернуться к своей семье, он нам рассказал несколько подробностей отречения Николая II от престола. Он рассказывал, что Государь колебался и противился и что подпись под отречением была у него вырвана насильно грубым обращением с ним генерала Рузского, схватившего его за руку и, держа свою руку на манифесте об отречении, грубо ему повторявшего: «Подпишите, подпишите же. Разве Вы не видите, что Вам ничего другого не остается делать. Если Вы не подпишите — я не отвечаю за Вашу жизнь» [97] .

— Я попробовал вмешаться, — рассказывал Фредерикс, — но Рузский мне нагло заметил: «Я не с Вами разговариваю. Вам больше нет здесь места. Царь должен был бы давно окружить себя русскими людьми, а не остзейскими баронами». Государь был подавлен и смущенно смотрел вокруг… Затем Гучков и Шульгин пожелали остаться с царем наедине. Государь сделал мне знак удалиться. Когда, спустя час, меня позвали, Государь сказал мне нерешительным тоном и как всегда потупив глаза: «Эти господа требуют, чтобы мы с Вами были разлучены. Они утверждают, что нам опасно быть вместе».

«Опасно? Но для кого, Ваше величество? Если это опасно для Вас, то я готов немедленно Вас покинуть, если же для меня, то умоляю Вас разрешить мне остаться с Вами», — и, объятый непосредственным, глубоким сочувствием, я схватил и поцеловал его руку. «Опасность угрожает мне», — тихо промолвил император. «Да хранит Бог Ваше величество», — сказал я, низко кланяясь.

«Давно была пора расстаться!», — воскликнул Рузский.

«Мне более никогда не разрешили увидать Государя», — прибавил Фредерикс.

Во время одной из продолжительных бесед, которую я вела с Фредериксом вместе с впоследствии застреленным Безаком, бывшим постоянным посетителем несчастной семьи Фредерикса, о войне и той роли, которую сыграли в ней Te и другие, он нам рассказывал, что Николай II был сначала очень миролюбиво настроен, но постепенно стал поддаваться убеждениям Сухомлинова и Янушкевича в грядущей блестящей славе и победе. Николай Николаевич тоже в этом смысле склонял его к войне. Сазонов же дал решительный толчок, убедив его, что война с Германией является единственным средством спасти свою жизнь и сохранить наследнику трон.

«Когда граф Пурталес пришел ко мне и со слезами на глазах умолял меня еще раз попытаться убедить Государя отменить приказ о мобилизации, я направился к императрице и объяснил ей всю серьезность этого непоправимого шага. «Вы правы, — сказала она, — надо во что бы то ни стало предотвратить это страшное несчастье. Впрочем, здесь вкралось некоторое недоразумение — мобилизация объявлена не против Германии, а против Австрии. Государь говорил мне об этом несколько раз, и Вильгельм либо плохо осведомлен, либо прикидывается таковым». Мы пошли вместе к Государю, у него уже находился Сазонов. Я говорил с полным убеждением, искренно и сердечно, как мне диктовала моя глубокая симпатия к царю. Я умолял его не брать на себя эту огромную ответственность перед историей и пред всем человечеством. Государыня меня поддерживала, говорила сначала по-французски, затем по-английски. Она думала, что я не понимаю этого языка, но я хорошо понял следующую ее фразу: «Ники, ты называешь его часто помешанным стариком, но он вовсе не помешанный, он предан тебе более других. Дай приказ о демобилизации, сделай это!» Государь задумался. Сазонов, повернувшись в мою сторону, сказал: «А я имею храбрость взять на себя ответственность за эту войну. Война эта неизбежна. Она сделает Россию еще сильнее и могущественнее. И Вы, министр двора, которому подобает соблюдать интересы Государя, Вы хотите, чтобы он подписал свой смертный приговор, оттого что Россия никогда не простит ему тех унижений, которые Вы ему навязываете!» Государь, до этой минуты колебавшийся, казалось, сразу предпринял какое-то решение и приказал, прекратив разговор с Сазоновым и мной, призвать к нему немедленно Сухомлинова и великого князя Николая Николаевича.

На следующий день была объявлена война!..

Долголетний обер-гофмаршал императорского двора граф Бенкендорф умер в 1921 году вблизи Ревеля в Кварантене. Перестало биться благородное сердце. Погиб один из редких, верных слуг монархии!

Если когда-либо будет восстановлен в России трон, будущему монарху будет недоставать такой опоры, такого стража монархических традиций, каким был покойный Бенкендорф, так как такие люди все более и более исчезают там, где некогда была Россия. Часто я себе задаю вопрос: кем будет окружен этот неизвестный будущий монарх? Наше поколение исчезает. Но я не думаю, чтобы приверженцы царского престола перестали существовать. Мне говорят: «Короли исчезнут». Они будут существовать, пока будет существовать мир. Только Людовик XIV не был бы доволен нынешними царедворцами — вместо герцога Сен-Симона ныне разбогатевший купец, приехавший из-за моря, почти негр, но зато имеющий деньги для того, чтобы давать обеды у Ритца [98] .

Когда я в конце 1918 года покинула Петербург, я оставила там графа Бенкендорфа больным, он лежал в постели, с опухшими от недоедания ногами, казалось, его глаза скоро закроются навеки. С тех пор как Государя перевели в Тобольск, я видалась почти ежедневно с Бенкендорфом. Мы жили по соседству — я в моей маленькой квартире у князя Лобанова, на углу Миллионной и Мойки (после того, как у меня забрали мой дом), Бенкендорфы же несколько шагов дальше, в доме великого князя Николая Михайловича, где они наняли несколько комнат. Их очень преследовали большевики, которые под разными предлогами почти каждую ночь производили у них обыски, забирая решительно все: стулья, диваны, одеяла, белье, платья и т. д. Каждый день встречала меня графиня со слезами на глазах; граф же держался спокойно, но, по-видимому, страдал за жену. Он чувствовал, что он уже недолговечен. Младший сын графини князь Василий Долгорукий был вместе с царем отправлен в Сибирь. Второй сын, князь Александр, моряк, жил у своих родителей и был арестован подобно тому, как и мы все один за другим без всякого повода, без предъявления какого бы то ни было обвинения. Шесть недель спустя он был освобожден, затем через 8 дней снова арестован, и на этот раз окончательно. Пока представители нейтральных держав находились еще в Петербурге, граф Бенкендорф мог бы еще бежать, но его, быть может, преувеличенное самолюбие не позволило ему этого сделать — он не хотел покидать Россию в то время, как сыновья его жены находились в смертельной опасности. Он все надеялся помочь одному из них, находившемуся в Петропавловской крепости, помочь или самому умереть. Он часто приходил ко мне, так как потребность в общении была у нас велика. Желание сообщить новость, поделиться впечатлениями, забыть на мгновение муки голода, холода, отсутствие освещения, все это побуждало нас, несмотря на затруднения и опасность таких посещений, ходить друг к другу — так велико было у нас желание встретиться и провести несколько часов вместе. Замученные голодом, изобретали мы всевозможные блюда, конечно, не утолявшие голода, — мы делали сухари из кофейной гущи, из картофельной шелухи, смешанной с небольшим количеством муки с песком, делали лепешки из тертых бураков. Счастливы были те, у кого имелось какао или черствый французский военный сухарь, который надо было размягчать в воде и делать из него похлебку. Нейтральные и союзники делали для нас все, что могли, и часто даже более того. Я хочу здесь выразить свою благодарность итальянскому офицеру графу Руджиэри, сыну генерала того же имени. Он в те тяжелые дни был братом для молодых и сыном для старых. Американский генерал Юдзон был нами тоже очень любим, мы очень ценили беспристрастность его суждений, его ум, его отзывчивость.

Когда военные миссии уехали, призрак голода охватил нас своими костлявыми объятиями, и наши муки стали невыносимыми! Голод мучил графа Бенкендорфа, привыкшего много есть, настолько, что он однажды полумертвый поднялся с постели и притащился ко мне, так как он слышал, что обещанный мне Скавениусом шоколад прибыл утром из Дании и что я угощу каждого из моих гостей чашкой шоколада.

Помню я этот вечер. Мы сидели за столом, на котором блистал случайно не похищенный у меня канделябр в стиле Людовика XII и стояло серебряное блюдо с необычайной роскошью — купленными за большие деньги рябчиками, привлекавшими жадные взоры присутствующих. С помощью бутылки пунша, преподнесенной мне шведским морским атташе капитаном Клаасеном, сделала я напиток, состоявший из небольшого количества пунша, воды и двух лимонов. Лимоны мне достала моя прислуга и заплатила за них такие деньги, на которые можно было бы приобрести какую-нибудь драгоценность. Почти все сидевшие у меня тогда за столом умерли насильственной смертью. Трепов, некогда глава консерваторов, был застрелен, Бутурлин — застрелен, последний киевский губернатор Суковкин — застрелен, убит был также наш друг — умный высокообразованный человек Николай Безак. Светлейший князь Мингрельский умер при ужасных условиях в тюрьме, гофмаршал великого князя Кирилла Константин Гартунг скончался также в тюрьме; последний рижский губернатор Звегинцев умер в ссылке.

Сестре моей удалось бежать годом ранее меня. Скавениусы, сделавшие нам столько добра, и генерал Брандштрем, которому я обязана моей жизнью и свободой, были вместе с вышеупомянутыми постоянно с нами.

Часто, очень часто проводила я вечера у Бенкендорфов, и они мне не раз подтверждали то, о чем мне говорил Фредерикс, которого я также часто видала. Фредерикс должен был в день отречения покинуть Государя. Бенкендорф и его жена разделяли с их величествами их арест в Царском Селе до их перевода в Тобольск. Страдая вместе с ними, они были свидетелями их «Голгофы» [99] . Всегда ровный, беспристрастный, граф Бенкендорф держался всегда спокойно.

В его сообщениях просвечивало менее теплоты и симпатии, чем в сообщениях Фредерикса; в них не замечалось нежности старика к ребенку, но зато они отличались беспристрастной обрисовкой личностей царя и царицы. Он говорил о том, как Николай II покорился своей судьбе во время своего ареста, как терпеливо он переносил все унижения, даже ругань, как он продолжал любить свой народ, который он не считал ни за что ответственным и которому он до конца прощал все происшедшее с ним. В течение семи месяцев ни одной минуты гнева или жалоб! Вежливый со своими тюремщиками, благодарный нам, собственно, лишь исполнявшим наш долг, он ни разу не обмолвился словом упрека по адресу покинувших его! Иногда можно было подумать, что он не отдает себе ясного отчета в своем положении — так как невозможно было понять то христианское совершенство, которое он достиг с того дня, как он должен был отказаться от жизненных благ. Государыня была менее симпатичной, но держалась холодно, молчаливо и с большим достоинством. Она старалась скрывать свои чувства, но видно было, что в ней бушевала гроза. Приведу пример: однажды один гвардейский офицер старого режима находился со своим отрядом во дворце в карауле. Каждое утро при смене караула царская семья должна была собираться в одном из залов и подвергаться тщательному осмотру. Государя называли просто полковник Романов, государыню — Александра Федоровна, жена полковника Романова. После осмотра Государь подходил к офицерам, частью недостойным предателям, частью же попавшим против их воли в эти тягостные условия, любезно подавал им руку, расспрашивал об их службе и приглашал их к обеду.

Однажды в карауле находился молодой полковник гвардейского Стрелкового полка, бывшего особенно любимым нашим монархом. После обеда, во время которого этот молодой человек держал себя враждебно, сухо, Государь подал ему руку. Молодой полковник не принял протянутой руки.

«За что?» — с дрожью в голосе спросил император и покраснел. «Мои воззрения, полковник, не соответствуют Вашим», — сухо ответил тот. Императрица, сжав губы, сказала Государю: «Как часто я тебе говорила, что не следует подавать руки. Ты видишь — я была права» [100] . С этих пор Николай II перестал подавать руку офицерам. Он беседовал только с теми, кого он ранее знал и в которых не сомневался. Комендантом в Царском Селе был уланский ротмистр имени Ее величества полка Коцебу. Когда Гучков был назначен военным министром, он взял Коцебу к себе в качестве адъютанта. Это был светский, воспитанный человек, который, как я могу засвидетельствовать, делал все от него зависящее, чтобы облегчить положение царской семьи. Он высказывал постоянно свое глубокое почтение перед императором, которого, несмотря на запрещение, он называл «Ваше величество». Коцебу был прекрасным музыкантом, принимал участие во всех наших маленьких музыкальных собраниях, устраиваемых у впоследствии подвергшейся аресту Нарышкиной. На этих собраниях всегда присутствовал Государь с великими княжнами; императрица, часто болевшая, бывала редко, но иногда играла с Коцебу в четыре руки.