Чтение онлайн

Ввиду того что Керенский мне не ответил ни на одно из моих писем, мне пришла мысль обратиться с просьбой к Набокову. Он был тогда членом Думы; я была с ним мало знакома, но его отец был в дружеских отношениях с моей семьей. Я просила Набокова передать диктатору мое прошение, в котором я у него как милости просила назначить строгое следствие (в чем не отказывают ни одному преступнику) по моему делу. Я знала, что это следствие послужит лучшим ответом моим клеветникам. Следствие было произведено, но меня ни разу не пригласили на него. Всю же мою прислугу, как мужскую, так и женскую, призывали и допрашивали. Мои управляющие должны были дать отчет в моих средствах. Мой нотариус должен был принести с собой свои книги. Были также допрошены несколько из лиц, посещавших мой дом.

К большому огорчению следователя, выяснилось, что я никогда ни копейки не получала из-за границы, а, наоборот, каждые три месяца посылала деньги моей дочери в Италию и моему зятю во Францию. Выяснилось также, что я, не в пример другим соотечественникам, не имела ни одной марки из Германии, и что я не вела же самой невинной переписки с враждебными странами. Следователем ставились забавные вопросы: так, например, графа Л.М. спросили, знает ли он, почему король Португальский Мануэль [104] у меня обедал, и не думает ли он, что это может служить доказательством тому, что я симпатизирую португальским контрреволюционерам. Мисс Плинке, которую хотели считать немкой, оказалась, к величайшему разочарованию следователя, чистокровной англичанкой. Ее допрашивали — не было ли в течение тех 16 лет, что она у меня жила, уязвлено ее национальное чувство. «Ни в коем случае, — ответила она, — мы с графиней постоянно читали английские книги, и графиня любила очень много людей, с которыми она познакомилась в Англии и которые были англичанами». Наконец, очень неохотно было констатировано, что никакого обвинения против меня не может быть предъявлено, в чем мне было выдано свидетельство. Я хотела предать его гласности, но газеты, так охотно помещавшие на своих полосах клеветнические обвинения по моему адресу, этого свидетельства поместить не пожелали.

Представитель прессы в Думе был, безусловно, прав.

Немецкий Генеральный штаб весной 1917 года разрешил отправку через Финляндию в Россию в пломбированном вагоне будущих представителей советской власти.

Тогда немцы были нашими врагами и послали на нас большевиков так же, как они посылали на нас танки и удушливые газы. Все воюющие страны считали себя в праве применять все свои силы и средства на уничтожение неприятеля. Все они тратили на это огромные суммы, и никакую из стран нельзя было упрекнуть в отсутствии воли и рвения. Но разве контрразведка всех стран, поглотившая, к сожалению, так много из нашей обедневшей молодежи, не опаснее и не ядовитее всяких газов? Она, разрушавшая душу, еще более, чем газ, тело! Эти организации, неизбежные во время войны, отвратительны в мирное время. Чтобы не потерять службы, контрразведка часто за отсутствием фактов вводит в заблуждение тех, кому она служит. Еще в прошлом году я в этом могла убедиться. Я жила уже год в Бадене в кругу моих друзей беженцев, как вдруг в один прекрасный день во многих газетах появилось интервью со мной, в котором приводились будто бы мои слова, сказанные мной в беседе с журналистом в Юрьеве (Дерпте), где я никогда в жизни не была, о сформировании мной белой армии. Тогда продукты питания в Германии были очень ограничены, и я должна была кормить и одевать армию, в то время как я долго колебалась, съесть ли мне баранью котлету или бутерброд с ветчиной, купить ли себе перчатки или отложить этот расход на будущий месяц! Молодой офицер, давший в газете это сведение обо мне, бесспорно, хотел польстить моему самолюбию, преувеличить мои силы, но в то же время он обокрал заплатившее ему за эти сведения правительство.

Часть населения столицы встретила большевиков восторженно, с музыкой. Ленин немедленно занял особняк балерины Кшесинской (ныне супруги великого князя Андрея Владимировича) против Петропавловской крепости и находящуюся на берегу Невы прекрасную дачу Дурново. Он поместил в доме Кшесинской свой штаб, и здесь начала действовать под благосклонными взорами Керенского и других таких же бессильных и слепых, как он, приведшая Россию к несчастию, пропаганда. Кшесинская и Дурново при помощи энергичного адвоката Хессина приняли все меры к тому, чтобы министр юстиции социал-революционер Переверзев признал, что в России пока еще не отменено право собственности и что пока никто не имеет права занимать чужие помещения. Тем не менее конечным результатом этого не было выселение Ленина, что было бы, казалось, вполне логичным, а — отставка Переверзева! Как теперь ясно видно: буржуазное Временное правительство 1917 года не препятствовало большевистской пропаганде. Приказом № 1, подписанным Стекловым и Чхеидзе, и особенно установлением «прав солдата», выработанных бывшим военным министром изменником Поливановым, большевизм проник в русскую армию и сделал в ней свое губительное дело разрушения и деморализации.

Немцы никогда бы не достигли таких результатов, если бы кадеты и социал-революционеры не содействовали бы этому. В моих сообщениях о революции мне поневоле приходилось приводить столько странных, бесчеловечных фактов, что я счастлива отметить в рядах наших врагов-революционеров людей искренних, храбрых, и это преимущественно среди русских женщин, более чутких и сердечных, чем мужчины. Русская женщина не раз доказывала свою храбрость и готовность на самопожертвование в боях войск Временного правительства с большевиками. Это было в ночь 25 октября 1917 года. Как хорошо я помню эту ночь! Сестра моя попросила графа Руджиери из итальянской миссии меня проведать. Он, рискуя жизнью, под градом пуль пробрался ко мне на угол Мойки близ Зимнего дворца, где я временно приютилась. Это было как раз тогда, когда большевики атаковали войска Керенского. Слышалась беспрерывная ружейная стрельба и щелканье пулеметов, в то же время гром пушечных выстрелов потрясал все здание. Моя прислуга, вся дрожа от страха, скрылась в погребе, в то время как преданная мисс Плинке и я, привыкшие за восемь месяцев к таким ужасам, почти равнодушно глядели смерти в глаза.

Керенский доверил защиту Зимнего дворца и его особы женскому батальону и юнкерам, т. е. юношам и молодым девушкам, принадлежащим преимущественно к интеллигенции — среди них было много курсисток. Женский батальон тщетно давал пример исполнения долга и презрения к смерти своим товарищам юнкерам. Знаменоносцем батальона была дочь адмирала Скрыдлова [105] , героя 1877 года. Она была очень красива и принадлежала к уважаемой известной семье. Юнкера были уже некоторым образом разложены, и вместо того, чтобы исполнять приказы, они занимались рассуждениями, вместо того, чтобы вступать в бой — выборами; они первые выбросили белый флаг и сдались большевикам. Женщины же, число которых доходило до тысячи, были все убиты или ранены, и когда красные банды ворвались в Зимний дворец, они потащили несчастных, дрожащих женщин в казармы, где насиловали их и издевались над ними всяческим образом.

В то время, как эти молодые женщины умирали геройской смертью за Керенского, этот диктатор, не думая об их участи, бежал. Для меня как для женщины — это самая черная страница в истории Керенского. Должна прибавить, что этот женский батальон, в котором до последнего дня царили дисциплина и геройский дух, не имел ничего общего с многочисленными женщинами, служившими в большевистских полках наряду с мужчинами и несшими кроме военных и другие менее почетные обязанности. Многих из них привлекали на военную службу хорошее жалованье, пища и свободное поведение… Но и здесь, как и везде, существовали исключения; обыкновенно же женщины отличались лишь распутством и жестокостью.

Давно уже моим заветным желанием было увидеть Испанию. Маркиз де Парадос, с которым я встретилась в Бадене, пригласил меня в Севилью, герцогиня же де Найера и госпожа Мануэль д'Итурбе, с которыми я познакомилась во время коронации в Москве, просили меня посетить их в Мадриде. Я была очень дружна с m-me Мануэль д'Итурбе, которую я ежегодно видела в Париже. Я любила ее за ее ум и образованность, а ее дочь, прелестную Пьеретту — за ее обаятельность и музыкальный талант. Сестра д'Итурбе, маркиза д'Иванрай, была также со мной в дружбе, и мне «улыбнулась» возможность посетить ее.

Наша родина находится так далеко от Испании, что я предпочитала ездить в Биарриц [106] и не решалась на дальний путь, тем более что многие бывшие в Биаррице испанцы мне говорили, что я в Мадриде найду картины Веласкеса, но не друзей, так как все испанцы в это время года уезжают в Сан-Себастьяно [107] или в Париж. Я отложила мою поездку на другое время года, но проходили годы, а я все не решалась ехать. И теперь на закате долгой жизни моей я думаю только о моем последнем путешествии в неведомое. До сих пор я сожалею, что мне не пришлось быть в Испании. Все испанцы, которых я знала, мне были очень симпатичны. Мне нравился сохранившийся у них дух рыцарства. Официальные представители Испании — посол и представители Красного Креста во время войны и революции в России выказали много благородства, человеколюбия и самопожертвования, чем вызвали у каждого из нас чувство уважения и благодарности.

Укажу прежде всего на последнего испанского посла в Петербурге маркиза де Билассинда, с опасностью для жизни спасшего от красных банд укрывшихся в его доме офицеров и их жен.

Его предшественником был граф Ганнибал де Картагена, высокообразованный, очаровательный человек. До него же испанским послом был прекрасный дипломат и политик, знаток России, граф де ла Винаца, имя которого было известно также и в литературе. При нем испанское посольство в Петербурге было поставлено на блестящую ногу, подобно посольству графа Пурталеса. Добродушная, умная, простая в обращении графиня де ла Винаца приобрела себе много друзей в Петербурге. Летом она жила в Биаррице и в своей прелестной вилле «Trois Fontaines» продолжала гостеприимно принимать своих добрых знакомых. Я имела удовольствие прожить с ними вместе в санатории Денглера в Бадене. Это пребывание еще более усилило наши симпатии друг к другу и обратило их в долголетнюю дружбу.

В 1904 году я собралась в Париж, и тогдашний испанский посол в Петербурге просил меня предоставить ему мой дом на время моего отсутствия. Таким образом, испанский флаг развевался в течение года над моим домом, и посол князь Пио ди Савойя устроился у меня с особенным блеском. Ввиду моего отсутствия я редко встречалась с князем и княгиней Пио. Впрочем, княгиня очень недолго пробыла в Петербурге. Князь же, полуитальянский-полуиспанский вельможа (Пио де Савойя звали его в Италии и маркиз де Кастелл Родрило — в Испании) приобрел себе много друзей в нашем обществе. Одним из любимейших испанских послов был граф де ла Вилла Гонзало, отличавшийся большим гостеприимством и роскошью своих приемов. Если эти страницы попадут случайно в его руки, он, конечно, вспомнит о своем путешествии по российским равнинам, которое он совершил с целью посетить меня, бывшую тогда в имении в Курской губернии. Его сопровождали его сын Фернандо Малдонато, ныне маркиз де ла Скала, Сергей Набоков (последний губернатор Курляндии) и Федор Безак, тогда еще бравый поручик-кавалергард, впоследствии член Государственной Думы, последний киевский предводитель дворянства. Прибытие моего высокопоставленного гостя в имение, где испанских послов так же знали, как белых сиамских слонов, произвело всеобщее волнение. Мое имение в то время отстояло очень далеко от железной дороги, верст шестьдесят от станции Клейнмихелево. На каждой из четырех остановок сельские власти выходили приветствовать графа де Вилла Гонзало, мужики выходили ему навстречу с хлебом-солью, женщины подносили ему корзины и платки с яйцами, урядник с верховыми сопутствовал ему до моего имения. Один из моих арендаторов превзошел всех — он поднес графу раскрашенную в цвета Испании — красный и золотой — живую курицу. Граф принял этот знак внимания с большим удовольствием, и в то время как произносились торжественные речи, курица, которую граф держал в руках, хлопала крыльями, стремясь освободиться. «Эта курица — лучший день моей жизни», — сказал он по-французски. Крестьяне, не понявшие его слов, были ими все-таки очень тронуты. В церкви, в одной отдаленной деревушке, священник принял графа за самого короля испанского. Альфонсу XIII было тогда лет двенадцать-тринадцать. Священник, называя графа Ваше величество, выразил ему свою необычайную радость видеть у себя властителя Испании. Испанские национальные флаги украшали путь графа. Но на следующий день, должна к стыду моему признаться, все эти флаги были раскрадены. Много лет спустя еще можно было видеть женщин и девушек из соседних деревень, одетых в красные и желтые цвета. Вся соседняя знать устраивала в честь графа охоту на волков и лисиц, и ввиду того что в моем дворце был недавно пожар, я могла принимать гостей лишь в скромной квартире моего управляющего.