Чтение онлайн

Коцебу часто приносил книги, конфеты, фрукты. Но Керенский, узнавши об этом, заменил его вскоре другим офицером, и несколько дней спустя бедный Коцебу был арестован и должен был за свое человеческое отношение заплатить долговременным сидением в тюрьме.

— Во дворце был введен строгий режим, — продолжал Бенкендорф. — Наши прогулки по парку были нам разрешены на очень небольшом пространстве. Особенно тяжело было для заключенных то, что для их прогулок был назначен преимущественно двор, выходящий на улицу, так что все проходившие могли видеть царскую семью из-за решетки забора и ворот. Число любопытствующих было огромно, особенно по воскресеньям и праздникам, когда поезда привозили из Петербурга и окрестностей массу людей. Стража показывала заключенных за деньги народу. Царская семья была обречена на выслушивание часами фанатических, полных ненависти замечаний, разжигаемого пропагандой плебса. Дома заключенных ожидали другие мучения. Когда великие княжны или Государыня приближались к окнам, стража позволяла себе на их глазах держать себя неприлично, вызывая этим смех своих товарищей.

Доктор Боткин обратился к князю Долгорукому с просьбой держать наготове лодку маленькой флотилии, стоявшей на большом озере в парке дворца, на тот случай, если бы любившие грести наследник и его сестры захотели покататься по озеру. Но такая прогулка была ими совершена только один раз: на следующий день лодка была до того загажена и покрыта неприличными надписями, что ею нельзя было больше пользоваться. И это совершили матросы императорской яхты «Штандарт», на которой совершала свои прогулки императорская семья, так их баловавшая.

Прошли месяцы, месяцы страха, в течение которых мы были совершенно отрезаны от внешнего мира и черпали сведения лишь из революционных правительственных листков. M-me Нарышкина, обер-гофмейстерина двора, не выдержав однообразия нашей жизни, заболела и просила разрешения уехать к себе домой лечиться, что ей и было разрешено. Ее сын, товарищ детства, а затем первый адъютант Николая II, в первые же дни революции подал в отставку, что сделали и многие другие. Большинство же бывших царедворцев разбежалось, как крысы с парохода.

Самое замечательное происшествие, которое надо отметить, был визит Керенского в Царское Село. Керенский приехал в царском поезде, окруженный блестящим штабом. Великолепный автомобиль, выписанный Государем до войны из Англии, ожидал Керенского на вокзале и доставил его во дворец. Его визит имел целью убедиться лично, все ли меры приняты к воспрепятствованию побега царя и его семьи. Маленький, захолустный адвокат, одевавшийся ранее фабричным рабочим и носивший кожаную куртку на плохо вымытой сорочке, был теперь одет в английскую форму, носил френч, сшитый у первоклассного портного, а на ногах — сапоги из желтой кожи со шпорами. Он держал себя важно, вызывающе и надменно. Прежде всего он осмотрел охрану, обошел залы дворца и крикнул солдатам: «Следите зорко, товарищи, следите зорко!» Затем, повернувшись ко мне, он сказал повелительным тоном: «Скажите полковнику Романову, что я здесь и хочу его видеть». Государь просил его войти. Керенский первый протянул ему руку. Император держался спокойно, с достоинством, и ничто не выдавало состояния его духа. Керенский сделал мне знак удалиться. Я сделал вид, будто не вижу этого, и обратил свои взоры на царя, ожидая его приказания... «Оставьте меня одного с Александром Федоровичем», — сказал он спокойно. Полчаса спустя Государь приказал своему камердинеру меня позвать. «Александр Федорович хочет видеть императрицу. Не будете ли Вы так любезны его проводить». Я поклонился и последовал за Керенским, который шел впереди меня. Обернувшись ко мне, он сказал: «Да, я желаю увидеть Александру Феодоровну, так как ее личность, о которой так много говорят, меня интересует. Я хочу с ней поговорить наедине. Я ее никогда ранее не видел». Я ему ничего не ответил, велел доложить о нем Государыне. «Пусть войдет, ведь эта чаша меня не минует», — был ее ответ на переданное мной требование Керенского. Он оставался около часа у Государыни. Когда он вышел, я обратил внимание на происшедшую у него перемену в выражении лица. Его взгляд стал мягче, и вся его осанка стала менее театральной: «Я ее себе представлял совершенно другой, — сказал он, — она очень симпатична и, по-видимому, примерная мать. Какое достоинство, какая сила воли, какой разум! И как она хороша». Затем он снова вернулся к Государю, у которого пробыл еще четверть часа. После его отъезда, к моему искреннему изумленно, Государь сказал мне и Долгорукому, довольным тоном: «Вы знаете, царица произвела на Керенского прекрасное впечатление. Он несколько раз мне повторил: «Какая она у Вас умная!»

— Не стану от Вас скрывать, — продолжал Бенкендорф, — на меня произвело неприятное впечатление, что царь был доволен по поводу похвалы Керенским его супруги. Не знаю, что Государыня рассказывала Государю по поводу этого разговора, — в нашем присутствии она никогда не говорила об этом посещении.

Николай II много читал, чаще всего книги о Французской революции. Он был мало знаком с этой эпохой и увлекся историей жирондистов Ламартина. Он неоднократно пробовал читать из этой книги Государыне, но нервы ее были в таком состоянии, что рассказы о Марии-Антуанетте, судьбу которой она впоследствии разделила, ей было невмоготу слушать. Из этой книги царь черпал силы подчиниться безропотно воле Божьей. Он сравнивал свою жизнь с жизнью Людовика XVI и находил, что он менее несчастен, чем этот французский король, так как при нем оставили его семью.

Когда после посещения Керенским Временное правительство ограничило царский обед, состоявший из пяти блюд, тремя и великие княжны стали выражать неудовольствие по этому поводу, Государь прочитал им места из жизни французского монарха и сказал: «Дети, не жалуйтесь, могло бы быть еще хуже».

В августе Керенский снова приехал в Царское Село. Он направился прямо в комнату императора и сообщил ему, что Временное правительство решило для их безопасности перевести его со всей семьей в другое место и что отъезд должен немедленно последовать. «Куда повезут нас?» — спросил Государь. «Вы это в пути узнаете», — ответил Керенский. Николай II обладал непоколебимым оптимизмом, и так как тон Керенского показался ему дружественным, то он был уверен, что их повезут в Крым, что ему было очень желательно.

Керенский дал нам всем очень мало времени для упаковки вещей и вообще для дорожных приготовлений. Я, конечно, решил сопутствовать Государю, но он сказал мне со своей природной добротой и чуткостью: «Не может быть, конечно, и речи о том, чтобы Вы с нами ехали, мой милый Бенкендорф. Ваша жена слишком больна, и Вы не можете ее оставить. Я возьму с собой вашего пасынка — князя Василия Долгорукова, генерала Татищева, доктора Боткина и m-er Жильяра. Для начала будет достаточно. Когда супруга Ваша поправится, Вы, конечно, можете к нам приехать».

Волнение прислуги было велико. Я должен заметить, что оставшиеся при царской семье слуги были ей очень преданы, и никто из них не отказывался следовать за императором и его семьей. Другие же слуги вели себя недостойно, и под предлогом любви к отечеству и либеральным идеям они покинули свою службу у императора.

Час отъезда был назначен Керенским на 3 часа утра. С половины третьего были уже все в сборе в зале дворца, где священник совершал молебен. Бедные дети особенно радовались предстоящей перемене. Наследник был очень оживлен и шаловлив. Все были убеждены, что цель их поездки — Ливадия в Крыму.

Пробило 3 часа. Прошло затем четверть часа, затем полчаса, три четверти, час. Керенский не появлялся. Наконец Государь послал офицера разыскать диктатора, находившегося все это время во дворце. Офицер вернулся и сообщил, что диктатор спит и никто не имеет права его будить. Все были давно готовы. Государь был уже в фуражке, в перчатках. Нетерпение и нервность возрастали, и мы все глубоко чувствовали то унижение, которое выпало на долю того, кто еще вчера был всесильным властителем. Наконец, после того, как мы прождали два часа, появился Керенский — свежий, отдохнувший. Он не сказал ни слова в извинение и лишь произнес, будто желая этим сделать всем удовольствие: «Я прекрасно выспался. Теперь можем ехать».

В руках такого человека находилась судьба России!

Власть все более и более левела. Родзянко перестал быть народным божеством; народный трибун Керенский стал диктатором.

Однажды после завтрака у меня в квартире появились 33 матроса с державшимся пассивно дрожащим морским офицером. Они пришли меня арестовать. Начальником их был студент. На этот раз они мне предъявили приказ, подписанный Советом рабочих и солдатских депутатов. Гостившая у меня сестра моя не знала, когда мы вновь увидимся, была очень огорчена разлукой со мной.

— За что вы меня арестовали, — спросила я, — какое обвинение вы мне предъявляете?

— Вы — враг народа, — последовало в ответ.

Бывший при этом матрос, унтер-офицер, сказал мне грубо:

— Мы требуем, чтобы Вы нас кормили и платили нам за охрану по три рубля в день. Это мы получаем от всех иностранных посольств.

— Господин офицер, — обратилась я к лейтенанту, — объясните вашим людям, что в данном случае они этого не могут требовать — я вас не приглашала. Вы исполняете вашу очень для меня тягостную обязанность, и я не обязана ни кормить вас, ни платить вам.