Чтение онлайн

Боюсь, что, к моему искреннему сожалению, я также никогда более не встречусь с Крупенским, этим жизнерадостным, сердечным человеком. Крупенские были милыми, гостеприимными людьми [122] . Она так умела побеждать свои телесные недуги в угоду своим обязанностям, как жена посланника.

Назову еще дом княгини Бишет Радзивилл, этот гостеприимный дом, где все были так дружески принимаемы. Гостеприимство было старым обычаем этого дома. Мать княгини, графиня Браницкая, славилась роскошью своих приемов в Ницце, Париже, Варшаве и на Украине, недавно умершая, в то время как петлюровские солдаты разоряли ее историческое поместье в Белой Церкви!

Я не должна забыть упомянуть донну Марию Мацолени, сиявшую во время моего первого пребывания в Риме своей красотой и приветливостью, которыми любовалась Европа и которые я нашла неизменными во время моего последнего посещения ее в ее доме.

Помню я также хорошо бельгийского посла Лео Джайта и его супругу, чей салон был долгое время одним из самых посещаемых в Риме. Мадам Лео Джайт находилась тогда в Париже, чтобы ухаживать за своим больным мужем, бывшим посланником в Петербурге и в Париже.

Вспоминаю я также супругов Вурц, собравших сокровища всего мира в один из красивейших дворцов старого Рима, в котором они так сердечно принимали своих друзей. Их коллекция парчи и старинного серебра, приобретенная ими в России, несомненно, единственная на свете. Госпожа Вурц была сестрой Шарлемана Товера, посла Соединенных Штатов в Петербурге, а затем в Берлине. Я его часто видела у себя в Петербурге, а затем на моей даче, на островах. Он был прекрасным писателем и автором, быть может, самого лучшего исторического изыскания о Лафайете. В Петербурге, как и в Берлине, он был очень ценим в высшем обществе.

Один из последующих за ним послов мистер Ленгерке Мацер жил в течение одной зимы в моем доме, когда я повезла больную дочь за границу, и как впоследствии испанский флаг, так веял тогда над моим домом на Сергеевской полосатый со звездами в углу флаг Соединенных Штатов. К сожалению, этот флаг не принес мне спасения, а наоборот, лишь привлек на мой дом внимание красных банд.

Но вернемся к Риму. Мои мысли направляются теперь к прелестному парку вокруг дома fuori mura [123] , в котором жили Абамелик-Лазаревы, и я с любовью вспоминаю прелестную, обворожительную Монну, хореографический талант которой восхищал всю Европу. В прелестных чертах ее лица отражалась ее душевная доброта. С грустью вспоминаю я ее мужа, которого я в последний раз видела при страшных обстоятельствах. Это было вскоре после объявления войны. Я совершала прогулку по Елагину острову и вдруг увидела среди поляны сидевшего и набрасывавшего что-то в альбом с натуры художника. Я подошла к нему, чтобы взглянуть на его работу, и он оказался князем Абамеликом. Он сказал мне, что переписывает свое завещание, и тут же посвятил меня в подробности его. Он хотел основать в Риме нечто вроде академии русского искусства, наподобие французской Виллы Медичи. «Я пришел сюда, чтобы мне никто не мешал», — сказал он мне. Я сочла это за упрек и решила удалиться. Но он сказал, что свою работу окончил, и, приведя бумаги в порядок, проводил меня домой, где я предложила ему чашку чая. «Я понимаю, что можно умереть без завещания, — сказал он, — но не могу понять, как можно и день прожить, не приведя в порядок свое завещание».

На следующий день я уехала в Крым, и неделю спустя мы получили известие, что князь Абамелик умер от расширения сердца.

Я не могу обойти молчанием также и несравненного Джованни Боргезе, преданного друга моего брата Александра. Я знала его цветущим юношей и встречала его снова после его страшного падения с лошади, обезобразившего его черты, но не умалившего очарования его личности. Жена его, урожденная принцесса Алиса Караман, теперь уже вдова. В прекрасной обстановке палаццо Боргезе я часто встречала княгиню Вигиано, одну из виднейших римских дам, с которой в течение многих лет меня связывала искренняя симпатия и к которой я сохранила сердечную признательность.

Маркиза Лео ди Рудини была бы удивлена, если бы я о ней не вспомнила; и она была бы права — сколько симпатии и расположения она мне выказывала!

Last but not least [124] , обе королевы. Мои отношения к королеве Маргарите начались давно: в 1870 или 1871 году я сопровождала великую княгиню, супругу великого князя Константина в Монцу, когда королева Маргарита была еще принцессой Пьемонтской. Неудивительно, что я помню эту встречу, но поразительно, как она после стольких лет не забыла меня. При каждом моем приезде она меня удостаивала долгой аудиенцией. Не стану я говорить об очаровании ее личности, о ее душевной красоте — это давно всем известно. Но на что я особенно обратила мое внимание, это на ее основательные познания всего того, что касалось России.

Что касается королевы Елены, то меня приводила в изумление своеобразно любезная манера ее приемов. На эти приемы разрешалось появляться два раза в неделю иностранцам, высшим провинциальным служащим и находящимся проездом в Риме генералам. Чай и печенья разносились придворными дамами и кавалерами. Носители стариннейших имен Италии, из которых каждый в отдельности олицетворял целую историческую эпоху, помогали прелестной королеве в ее хозяйских заботах. Она переходила от одной группы к другой; просила то того, то другого сесть с ней рядом и поговорить. Главной темой ее разговора были ее дети — видно было, что она особенно заинтересована их воспитанием. Со мною она говорила преимущественно о жившей у нее ее племяннице, сербской принцессе Елене, и я могла с убеждением ей передать, как ценима и любима была у нас в России эта принцесса, вышедшая замуж за погибшего ныне страшной смертью от рук большевиков великого князя Иоанна Константиновича [125] .

Уезжая в последний раз в 1914 году (несколько месяцев до начала войны) из Рима, я не забыла, придерживаясь старинной саги, бросить монету (солдо) в Fontana Trevi. Боюсь, что ныне это поверье утратило свою силу и что я уже никогда снова не увижу прекрасной Италии.

В начале 1919 года в Стокгольме распространился слух об убийстве великого князя Павла Александровича. Я знала, что в Финляндии образовался союз спасения великих князей, но знала я также, что среди членов этого союза были пылкие молодые люди, быть может, недостаточно осторожные, и в глубине души я давно боялась — чем окончатся их страдания.

Молодой, восемнадцатилетний, бежавший из советской России вольноопределяющийся дал нам подробные сведения о происшедшем. Под страхом расстрела, покинув свой караульный пост, пробрался он в тюремную камеру к великому князю Павлу Александровичу и предложил ему свой план бегства, но великий князь не согласился бежать.

«Думал ли он, что здесь кроется какая-нибудь ловушка? Считал ли он этот шаг слишком рискованным? Имел ли он что-либо другое в виду? Я этого не знал, и сердце мое при мысли о нем болезненно сжималось. Мои опасения скоро оправдались. В попавшейся мне в руки большевистской газете я прочел правительственное извещение со списком расстрелянных контрреволюционеров, среди которых были названы имена четырех великих князей: Павла Александровича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича. Никакого пояснения за этим не следовало. Напечатанные мелким шрифтом, эти имена ярким пламенем горели перед моими глазами. Мысль о возможности такого ужасного преступления меня приводила в содрогание. Благородный сын Александра II, этого царя-освободителя, не пал на поле битвы и не был сражен пулей заговорщика, но пал жертвой убийц, старающихся облечь в законную форму свои зверства.

Люди, не признающие права, прикрываясь какими-то «законами», приговорили к расстрелу этого невинного и много других. Я слыхал, что Ленин за несколько дней до совершения этого преступления собирался выдать приказ об освобождении великих князей. Этот приказ должен был быть в то же утро доставлен Максимом Горьким в Петербург.

Большевик Петерс телеграфировал председательнице ужасной, кровавой комиссии для борьбы с контрреволюцией Яковлевой [126] : «Приказ об освобождении великих князей подписан. Примите надлежащие меры». Эта двусмысленная телеграмма была истолкована Яковлевой на свой лад, и думается, что и Петерс послал не без задней мысли такую телеграмму. В морозную январскую ночь четверо великих князей были переведены из тюрьмы в Петропавловскую крепость и там расстреляны».

Граф да Сент-Совер взял на себя тяжелую обязанность сообщить об этом страшном деле несчастной княгине Палей [127] .

В первый раз в жизни увидала я великого князя Павла в Ницце. Он был тогда прелестным пяти-шестилетним ребенком. Мои родители и я были приглашены к императрице Марии Александровне. Она занимала виллу Вермонт, где в том же году умер ее сын, цесаревич Николай [128] . Маленький великий князь Сергей и его сестра Марта Александровна, впоследствии герцогиня Эдинбургская, сидели уже за столом. Маленький Павел пришел уже после обеда. Он был так миловиден, что у меня явилось желание его расцеловать, чего я, конечно, не посмела сделать. На нем была белая шелковая рубашка, а на ногах — сапоги с красными отворотами. Императрица, казалось, угадала мое желание: «Посмотрите, как мой маленький Кот в сапогах на Вас смотрит. Поцелуйте же его!» Я покраснела от удовольствия, получив такое разрешение. Впоследствии, будучи фрейлиной, я часто встречала в Мраморном дворце великого князя Павла. Его тетка, великая княгиня, супруга великого князя Константина Николаевича, обожала его так же, как и его двоюродные братья, Константин и Дмитрий, бывшие его лучшими друзьями. После я встречала его в гусарской форме при дворе и в обществе. Он был ловким танцором, талантливым, выдающимся драматическим артистом, и не будь он принцем царской крови, он достиг бы громкой славы. Все русское общество хорошо помнит так же, как и я, постановку «Бориса Годунова» Алексея Толстого в театре Эрмитажа. Великий князь Сергей, командовавший тогда Преображенским полком и бывший впоследствии московским генерал-губернатором, играл Феодора, сына Бориса Годунова, играл весьма посредственно, но зато роль молодого датского принца Христиана, жениха Ксении, отравленного националистами того времени, была блестяще с большим темпераментом исполнена великим князем Павлом. Находившийся тогда в Петербурге великий итальянский трагик Сальвини [129] был также приглашен на этот парадный спектакль. Он сидел рядом со мной и сказал мне: «Как жаль, что такой большой талант погибает для сцены!»