Чтение онлайн

– Хантер уехал? – спросила Люси, усаживаясь в кресло у камина.

– Да, около часа назад. – Оливия закрыла лэптоп. – Попрощался, пожелал тебе всего хорошего и заявил, что до полного выздоровления тебе положен оплачиваемый больничный.

– Я, конечно, рада это слышать, но мне очень неловко, что он так запросто к вам нагрянул.

– Да пусть хоть каждый день обед привозит, – сказал Фрэнсис, – только на велосипеде. Я, вообще-то, против фастфуда, но корзина Хантера – отличное решение для тех, «кому некогда».

– Вы с ним хорошо погуляли? – поинтересовалась Люси.

– Прекрасно, – ответил Фрэнсис. – Знаешь, он действительно все понимает. Я процитировал ему Рузвельта: «Государство, которое уничтожает почвы, уничтожает себя» [17] . Ему очень понравилось. А потом мы поговорили о Дарвине, о земляных червях, об искусственных удобрениях, о снижении питательности продуктов. Я сказал ему, что в мировом масштабе деградация почв обходится нам в десять целых и три десятых триллиона долларов в год.

– Ох, любишь ты запугивать людей почвенной статистикой.

– Ну да, – ухмыльнулся Фрэнсис. – Но вообще все прошло великолепно. По-моему, он проникся проблемами экологии. Хоуорт очень странно влияет на людей. Прогулки по земле, на которой никто не наживается, позволяют отдохнуть от мыслей о том, как наживаться на всем остальном.

– Капитализму и природе срочно необходима семейная психотерапия, – сказала Оливия.

– Да уж, – вздохнула Люси, ощупывая края вмятины, спрятанной под бинтами. – За бесконтрольный рост приходится платить. – И добавила, решив сменить тему: – Как бы то ни было, похоже, все прошло отлично. И мне волнений меньше.

– Кстати, он пригласил нас всех к себе в гости. На юг Франции, в мае, – сказала Оливия.

– Правда? – изумилась Люси.

– Да. В «Яркое солнце», – кивнула Оливия. – Oh, les beaux jours! [18]

Вместо мокрых кирпичей и скелетных ветвей, которые еще недавно виднелись сквозь стеклянные двери кабинета, Мартин смотрел на белый, как соль, боярышник и темно-розовые цветы вишни, ширмой загораживающие стены, на шпалеру, скрытую спутанными плетями жимолости, и на густую крону соседского каштана, объединившую два сада в цветущую панораму. Пациенты Мартина часто упоминали о прекрасном виде за окнами, то ли противопоставляя его своему внутреннему состоянию, то ли завидуя, поскольку им приходилось возвращаться в свои унылые жилища. Тех, из чьих домов открывались «прелестные» или «вдохновляющие» виды, хотя сами владельцы были не в состоянии ими прельщаться, а тем более вдохновляться, вряд ли утешал крошечный зеленый оазис Мартина, поскольку они разочаровались и в Хэмпстед-Хите, и в Вестминстерском мосте. Некоторые вообще не обращали внимания на зелень, но Себастьян был единственным из пациентов, который не мог удержаться от нападок на пробуждающуюся жизнь в саду, – впрочем, он нападал на все подряд. Он проходил период (если, конечно же, это был период и если его можно было пройти) психической трансференции, в котором Мартину отводилась сборная роль плохого объекта: человека, на которого Себастьян мог перенести свои самые затаенные параноидные страхи, тревогу и отчаяние. Такое явное ухудшение давало повод для оптимизма, демонстрируя, что Себастьян считал кабинет Мартина безопасным местом, где можно было выражать тревожащие мысли, которые обычно отторгали от него людей, тем самым усугубляя его одиночество и ужас. Теперь Себастьян приходил на прием три раза в неделю – по средам, четвергам и пятницам – на дом к Мартину, а не в официальную поликлинику, где они начинали терапию.

Сегодня Себастьян опять опаздывал, но, как подозревал Мартин, намеренно. Простое отсутствие было бы слишком явным способом выразить смятенное состояние пациента, так что если считать опоздание началом нападок, то Себастьян безусловно намеревался предъявить Мартину подробные претензии. Себастьян нередко не являлся на прием, так что в конце концов Мартин выработал способ: звонил в общежитие, представлялся сотрудникам, а они сообщали ему, что Себастьян либо отказывается выходить из дома, либо, если он перед этим уходил, что вернулся без помех. Когда Себастьян пропускал прием, то не мог избавиться от ощущений покинутости, лишений и ненадежности, а встречи с Мартином давали своего рода отдушину этим ощущениям. Себастьян не жаждал устранения симптомов своего расстройства, считая это чем-то сродни ампутации, но хотел выразить их более целенаправленно, атакуя врача, предлагавшего отрезать ему руку. Таким болезненно искаженным умонастроением обладают лишь те, для кого ясность представляет пугающую альтернативу. Даже самый образованный и склонный к сотрудничеству пациент-невротик оказывает некоторое сопротивление, но в тех случаях отказ от устаревшей защиты вызывает лишь волну тревожности или отречение от излюбленного представления о себе; для пациента-шизофреника отказ от психоза видится полным и абсолютным уничтожением. Себастьян раз за разом пытался саботировать терапию. В начале он приходил к Мартину, приняв усиленную дозу нейролептиков, и объявлял себя излеченным. Теперь, полгода спустя, он просто вел себя вызывающе.

Поскольку время приема уже настало, Мартин сел в свое кресло, мысленно представляя пациента и демонстрируя надежную заботу, хотя отсутствующий Себастьян и не мог ее оценить. Если бы он все-таки явился на прием, то обнаружил бы своего психотерапевта за работой. Для Себастьяна такая надежность Мартина была, с одной стороны, сродни надежности палача, поджидающего узника в тюремной камере, а с другой, в разум Себастьяна проникал регулярный ритм, мерно качающаяся колыбель приемов трижды в неделю. То, что в сознание Себастьяна постоянно врывалось бессознательное, не означало, что он способен понять его смысл; его разум больше напоминал «зримую тьму» Мильтонова ада [19] . Себастьян зашифровал свои секреты с помощью системы, которую на всякий случай сам не знал, чтобы даже под пытками мог честно сказать, что не имеет понятия ни о какой тайне. В данном случае главным было терпение: если слишком быстро развенчивать заблуждения, Себастьян испугается и откажется продолжать работу, и Мартин его потеряет. Зачастую трудно было определить, насколько глубоки эти заблуждения. Когда Себастьян заявлял, что по дороге за ним увязался дьявол, Мартин воспринимал это вполне серьезно, спрашивал, насколько это беспокоило пациента и случалось ли такое раньше, хотя ему самому было ясно, что это просто вымысел. За исключением таких экстраординарных случаев, Мартин пытался сохранять непредубежденный взгляд, даже если многолетний опыт и подталкивал его к той или иной интерпретации. Безотносительно вопросов защиты персональной информации и труднодоступности медицинских карт и биографических подробностей, Мартин, как психоаналитик, избегал знакомства с материалами, выставлявшими пациентов в невыгодном свете, а предпочитал иметь дело непосредственно с фактами, которые можно было установить, и с символическим языком, употреблявшимся во время приема. В поликлинику Мартина Себастьян пришел по направлению, в котором просто говорилось: «Себастьян Тэннер, 34 года, пятнадцать лет назад поступил в психиатрическую лечебницу с диагнозом „шизофрения“ и с тех пор периодически демонстрирует симптомы шизофренического расстройства».

Когда в цокольном этаже наконец прозвучал дверной звонок, Мартин нажал кнопку, впустил Себастьяна в клинику и распахнул дверь в кабинет. Часто Себастьян заходил в туалет, чтобы потянуть время, и появлялся в кабинете лишь тогда, когда час, отпущенный на прием, почти истекал, но сегодня он промчался по коридору мимо Мартина и решительно направился к дверям в сад.

– Вы мне соврали! – воскликнул он. – Корова перескочила через луну гораздо раньше, чем Армстронг там прилунился. Гигант наскочил на человечество.

– Правда? – сказал Мартин. – И как корове это удалось?

– Армстронг дал ей пинка, а может, ей ракету в жопу вставили. Вернер фон Браун, Вернер фон Браун, что вверх улетело, то вниз упадет! [20] Проверено на животных. Русские отправили собаку, а Армстронг отправил корову. Чтобы быть нацистом, не обязательно изучать ракетостроение, надо просто всюду вторгаться.

Себастьян распахнул дверь, вышел в сад, вытащил сигарету и заходил по лужайке, неразборчиво напевая что-то себе под нос. Мартин терпеливо сидел в кресле. До конца приема оставалось двадцать три минуты, а потом, скорее всего, придется уговаривать Себастьяна покинуть кабинет, прежде чем появится следующий пациент. Если Себастьян не уйдет с лужайки, надо будет позвать его за несколько минут до окончания приема. А пока Мартин ждал и работал с тем, что было. Каждая интерпретация ставила под угрозу защитные барьеры Себастьяна. У Мартина было не так уж и много предположений, как истолковать фон Брауна, Армстронга и Луну, но следовало считать эти слова попыткой осмысленной коммуникации.

Немного погодя Себастьян швырнул окурок на траву, растер его ногой и ворвался в кабинет, распевая во весь голос:

– Ты говоришь «Зиг», я говорю «Зигги», я говорю «заг», ты говоришь «зиг», Зиг-заг-Зигги-цигарка-сигаретка, давай-ка прекратим! Серьезно, давай-ка прекратим. Ну пожалуйста. Я серьезно. Давай-ка прекратим.

Себастьян спрятался за креслом, безостановочно шепча: «Серьезно, серьезно».

Мартину была видна только рука Себастьяна. Шепот не прекращался. Мартин подождал немного, а потом сказал спокойным, рассудительным голосом, чуть громче шепота:

– Я очень серьезно отношусь к твоим словам, Себастьян.

У самого пола из-за кресла показалась голова пациента.

– Меня не всегда звали Себастьяном, – как-то по-детски произнес он, будто поведал секрет.

– Правда? – спросил Мартин. – А как тебя звали раньше?

– Мне не сказали. Велели привыкнуть к новому имени, когда усыновили. Мне было всего два года. Два по цене одного. Если бы я знал свое настоящее имя, родители меня нашли бы, но они были нацистами, которые ни перед чем не останавливаются.

– Как Вернер фон Браун? – уточнил Мартин.

– Выпускали ракеты «Фау-один» и «Фау-два» на ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей. Разрывали людей в клочья.

Себастьян пронзительно засвистел, но свист не завершился взрывом, а все тянулся и тянулся. Вымышленное усыновление (конечно же, если оно вымышленное, поскольку следует сохранять непредубежденный взгляд, но, пожалуй, все-таки вымышленное) уже являлось своего рода прогрессом. Мысль о приемных родителях возникала у многих пациентов на разных стадиях шизофренического расстройства как способ избежать своей участи или преувеличить отстранение родных и близких. Мартину доводилось иметь дело с больными, страдавшими пограничным расстройством личности и весьма убедительно излагавшими сложные истории своего усыновления, которые на поверку оказывались чистым вымыслом, но для пациентов с шизофреническим расстройством подобные истории, скорее всего, служили заменой запретных ощущений смертельного ужаса перед настоящим источником зла.