Чтение онлайн

– Моя бабушка, – сказал Себастьян, – во время войны, – (пронзительный свист), – сидела на полу в спальне и играла с любимой куклой, – (пронзительный свист), – но тут крышу пробила бомба, выбила куклу из бабушкиных рук, пролетела сквозь все этажи дома, – (пронзительный свист), – и застряла в подвале.

Свист прекратился.

– Она взорвалась? – спросил Мартин.

– Нет, конечно! Не взорвалась? А что, прозвучало, будто взорвалась? – выкрикнул Себастьян.

– Нет-нет, я поэтому и спрашиваю, – сочувственно произнес Мартин.

Себастьян встал и сердито вышел из-за кресла.

– Она всю свою жизнь провела, сидя на неразорвавшейся бомбе. Представляешь, каково ей было, сволочь бессердечная?!

Себастьян заметался по кабинету, хватая книги с полок и швыряя их на пол. Ох, ну вот опять, подумал Мартин. Может, в его возрасте уже не следует принимать пациентов с психозами?

– И что, вот это все случилось бы, если бы бомба взорвалась? – спросил Мартин.

– Вот это? – заорал Себастьян. – Пару книжек на пол сбросило бы? Ты что, издеваешься? Тут невинных мужчин, женщин и детей разрывает в клочья. Вонь горящей плоти. Я тебе говорю про свою бабушку, когда она была маленькой, как ей всю жизнь поломали.

Себастьян повалился на пол, растянулся на ковре и побежал, лежа, так, что его тело описывало взволнованные круги.

– Ты вообще не понимаешь, что живое, а что мертвое! – завопил он. – Ты просто чудовище!

Мартин помолчал, зная, что до конца приема осталось пять минут, и наконец сказал:

– И твои приемные родители дали тебе имя Себастьян, чтобы тебя защитить.

– А про это спросите у Вильгельма Телля, – заявил Себастьян.

– Может быть, он придет к нам в следующий раз и расскажет свою историю, – сказал Мартин.

– Время истекает, время истекает, – выкрикнул Себастьян, лихорадочно кружась по полу.

Внезапно он остановился, встал на колени, сцепил руки за спиной, склонил голову набок и изогнул торс наподобие святого Себастьяна, привязанного к столбу и пронзенного стрелами на картине художника эпохи Возрождения.

– Какое чудовище заставит сына стоять с яблоком на голове, у всех на виду и ждать, пока сигарета не пронзит его тело?

– Что ж, это очень хороший вопрос, и мы его обсудим в среду, – сказал Мартин, давно привыкший к тому, что все самое важное пациенты выкладывают в конце приема.

– А можно я останусь? – взмолился Себастьян.

– Помнишь, мы же договаривались…

– Погоди-ка, – сказал Себастьян, резко сменив тон. – Если мне изменили имя, то, как знать, может, тебе его тоже поменяли?

– Меня всегда звали Мартин Карр, – твердо сказал Мартин. – И мы продолжим…

– Заткнись, Вернер! Наверное, ты мой отец! Проклятый нацист! – воскликнул Себастьян и решительно, как человек, не терпящий возражений, вышел из кабинета.

Мартин неподвижно сидел в кресле. Себастьян хлопнул входной дверью (хорошо бы за собой). Мартин вслушался, ушел ли пациент на самом деле. В коридоре было тихо. Неужели это правда? Усыновлен в два года, покрыт ожогами от сигарет. А еще он упоминал, что в прошлом месяце у него был день рождения. Для совпадения это чересчур, но совпадения всегда чрезмерны, иначе они были бы не совпадениями, а просто происшествиями. У юнгианцев, с их любовью к синхронистичности, такое наверняка случается сплошь и рядом, но Мартина совсем не прельщала мысль о том, что его самый безумный пациент может оказаться близнецом его дочери. Возможно, все это чистый вымысел, но Мартин не мог не вспомнить бурные семейные дебаты, которые Оливия вела в юности, когда осмысливала историю своего удочерения и обнаружила, что приемные родители имели доступ к информации о социально-экономическом статусе и состоянии здоровья родителей биологических. В одной из статей, где описывались дети из самых неблагополучных семей, прямо говорилось: «Кто захочет усыновить такого ребенка?» Оливия потребовала у Лиззи рассказать, что известно о здоровье и положении ее биологических родителей.

– Мы знали, что беременность была незапланированной и что у отца криминальное прошлое, – объяснила мать.

– Вас именно это и привлекло? – спросила Оливия, словно бы в шутку.

– Я выразилась бы иначе, – ответила Лиззи, улыбнувшись дочери. – Мы просто хотели о тебе заботиться.

– Ну, допустим, – сказала Оливия, изучившая разделы об удочерении в десятках томов на родительских книжных полках. – Значит, я для вас была экспериментом?

– Глупости! – Лиззи поцеловала Оливию в лоб. – Ты была ребенком, которому требовалась помощь.

Мистер и миссис Тэннер наверняка знали историю Себастьяна, если, конечно, его усыновили. Судя по всему, в детстве он подвергался бесчеловечному обращению и физическому насилию, похожему на то, что рассказывала Карен о Ките, брате-близнеце Оливии. Если Тэннеры действительно были приемными родителями, то их – по наивности или из болезненного любопытства – привлекла отчаянная ситуация, в которой оказался Кит, но какими бы ни были причины их поступка, Тэннерам не хватило компетенции заботиться о чрезвычайно травмированном ребенке. Мартин чувствовал, что кто-то из родителей (или они оба) подсознательно считал Себастьяна, с его трудным поведением, своего рода наказанием за бесплодие. Может быть, они усыновили травмированного ребенка именно потому, что сами были травмированы многолетними попытками родить. А Себастьян не перечеркнул, а лишь подчеркнул их неудачи. Плохими их не назовешь, напротив, они, похоже, очень хорошие и смелые люди, которые усыновили почти двухлетнего мальчика из неблагополучной семьи и за его муки переименовали его в Себастьяна. Если он и вправду сын Карен и если Карен сказала Оливии правду, утверждая, что отдала в приют восемнадцатимесячного младенца, то значит, он провел в загоне социальных служб почти полгода.

Да зачем он этим занимается? Все это были исключительно домыслы, но Мартин волновался оттого, что, возможно, сам того не зная, проводил курс психотерапии с биологическим братом-близнецом его дочери, поэтому едва не поддался соблазну нарушить свои правила и позвонить в общежитие, в агентство по усыновлению или в психиатрическую лечебницу, куда отправляли Себастьяна, чтобы узнать о нем побольше. Мартин долго смотрел на телефон и в конце концов передумал. Он не мог бросить Себастьяна на произвол судьбы, в какой бы семье тот ни родился, а профессиональная этика не позволяла ему рассказать о своих подозрениях Оливии. Никакого конфликта пока не возникало, но со временем следовало обдумать этическую подоплеку сложившейся ситуации и рассмотреть встречную трансференцию, которая, вероятнее всего, возникла из-за упоминания усыновления. А сейчас надо было выбросить все эти мысли из головы и подготовиться к приему нового пациента.

– Господи помилуй! Господи помилуй! – бормотал отец Гвидо, крепко зажмурив маленькие глазки и сжав подлокотники так крепко, что костяшки пальцев побелели.

По настоянию кардинала отец Гвидо отправился из Рима в Ниццу прямым рейсом, хотя никогда раньше не был в самолете и панически боялся полетов.

– Считайте это наказанием за вашу некомпетентность и испытанием вашей веры, – заявил кардинал Лагерфельд. – Это самый откровенный случай мистического шпионажа на моей памяти.

Департамент интеллектуальной собственности Конгрегации доктрины веры, одной из девяти конгрегаций Римской курии, объявил, что сканирование мозга блаженного фра Доменико иностранными капиталистами-атеистами, совершенное исключительно из алчности, следует считать «пиратским деянием Дьявола».

– Он наш, – вещал кардинал Лагерфельд, расхаживая по своим великолепным апартаментам в Ватикане, – с младенчества вскормленный матерью нашей Церковью. – Он остановился у небольшой очаровательной Мадонны с младенцем кисти Рафаэля, чтобы подчеркнуть масштаб и глубину предательства отца Гвидо. – А вы отдали его в руки насильников, и это еще мягко сказано, в руки служителей Мамоны и Машины.

Эту унизительную отповедь прочел отцу Гвидо самый грозный блюститель порядка в Ватикане. Кардинал вручил отцу Гвидо контракт, составленный Папским советом по интерпретации законодательных текстов, в котором говорилось, что пятьдесят процентов доходов от продаж шлема «Святая глава» компанией «Гениальная мысль» следует перечислять на новый счет, открытый Институтом религиозных дел. Отцу Гвидо надлежало немедленно вылететь в Ниццу и убедить Хантера Стерлинга подписать контракт.

– Если он все подпишет, – объяснил кардинал уже более мягким тоном, – то мы гарантируем ему взаимовыгодную, гармоничную рекламную кампанию. О нашем товаре будут говорить с каждой кафедры, и он будет продаваться во всех храмовых лавках с высочайшей рекомендацией Префектуры экономических дел Святого престола, а может быть, – Лагерфельд выдержал многозначительную паузу, – даже самого его святейшества.