Чтение онлайн

Дядя Ури добродушно цепляется к детям, а в душе радуется новости: сам почтмейстер купается в Днепре! Какая честь для еврейской купальни! Если сам почтмейстер там купается, видать, там и вправду хорошо! И дяде Ури тоже хочется попробовать. За это надо заплатить копейку с человека, но оно того стоит.

— Ну-ну, — говорит он, пораскинув мозгами, — лучше бы вы поменьше «смотрели»… Да и вообще, этот ваш Непер… [254] Ну, посмотрим, может быть, вместе сходим.

И вот выбран день посреди недели, когда народу немного, а не человек на человеке, как, например, накануне субботы. Ури вместе с сыновьями отправляются к Днепру, у каждого в кармане твердый брусок мыла и мягкое полотенце под мышкой. Срезают путь через рынок, поворачивают к Зеленому костелу, шагают через мостик и подходят к купальне.

Днепр усеян плотами, баржами и лодками. Среди них ярко сияет синевой речная вода, как полоска неба среди туч. Еще красивее и заметнее она на фоне красных глинистых высоких берегов Заречья, будто нарисованная. Посреди потока плывет на лодке мужичок в алой рубахе. Его отражение в синей воде похоже на мак. Кажется, что правят лодкой две алые рубахи, два близнеца: один — головой вверх, другой — вверх тормашками.

У мужской купальни стоит кучка евреев. Ждут.

— Чего ждем? — спрашивает Ури.

— Почтмейстер купается, — отвечают ему.

Да-а, слыханное ли дело?! Уже больше часа, как этот негодяй со своими байстрюками вошел в воду, и… и ничего.

— Ну и что теперь, — спрашивает Ури, — вода, что ли, стала трефной?

Ему отвечают, что никого не пускают:

— Так он договорился с хозяином купальни: «Вот тебе гривенник — и я сам пан!» И так каждый день.

— Свинство.

Ури чешет в бороде и с подозрением смотрит на своих сыновей:

— Погодите-ка, а я слышал, что… все… все вместе…

— Где, кто? Он же ненавистник Израиля!

Кучка мужчин у купальни сейчас в той же роли, что толпа женщин в канун субботы у разлива за зарослями тростника… С той только разницей, что женщины, с банщицей во главе, протестовали громко, в голос, а мужчины стоят покорно, понурив головы, и тихо ругаются. Известное дело, боязно иметь дело с гоем в фуражке с зеленым околышем и кокардой, через руки которого проходят все письма, все деньги от американских родственников! И, кроме того, «почтмейстер» звучит почти как «полицмейстер»… Поди знай… Лучше не высовываться.

Пришедшие вместе с отцами мальчики с душевной болью чувствуют нетерпение старших и добровольно принимают на себя роль детективов. Они каждую минуту прокрадываются к купальне и заглядывают туда через ограду: не начал ли почтмейстер одеваться?

Урины сыновья, младшенький и мальчик, который учит Пятикнижие, тоже горячо принялись за эту миссию. Со всем, так сказать, рвением. Работы по горло: бегать туда-сюда как угорелые и каждую минуту приносить свежие вести о подсмотренном в щелку:

— Он уже купает собаку!

— Он уже пьет «монопольку»!

— Он уже натягивает сапоги!

— Он уже трескает колбасу!

И вот так, влача бремя изгнания, терпя почтмейстера и в то же время прогуливаясь со знакомыми, поднимает дядя Ури свои косые глаза и видит: далеко, за купальней и за плотами, поблизости от кафельной фабрики, двое купаются нагишом.

— Почему, — говорит Ури, — мы здесь должны стоять и ждать купанья как особой чести? Вот купаются же люди безо всякой купальни!

Мужчины таращатся на него, как на пришельца:

— Вы понимаете, что говорите? Это же «тот самый»… с этой… со своей шиксой.

— Кто-кто? Это вы о ком?

— Да тот…

— Поднадзорный… Который не хочет царя.

— Ссыльный.

— Цишилист.

— Те-те-те, — Ури щелкает языком, — так вот оно что!

— Там омут… глинистое дно. Как раз возле кафельной фабрики.

— Что-что? Там кто-то утонул? Вот видите! Его туда тянет…

— Как черта к старому колодцу.

— И не стыдно ему купаться с голой шиксой!

— Говорят, она еврейка.

— Как же, такая же, как он сам.

Это купался ссыльный Амстердам. Да, Амс-тер-дам. Не позавидуешь такой фамилии! Тощий, глаза зеленые, слегка навыкате. По всему: по русым волосам, по улыбке и по походке — чужак. Смотрит людям прямо в глаза. Ходит так, будто весь город — его. Пять лет отбыл в Сибири на поселении и только недавно появился в Шклове. Его здесь прописали не без посредничества, говорят, он как следует кого надо подмазал. А иначе разве ж ему бы дали здесь жить, а? Но он все еще находится под надзором. Каждый день обязан являться к приставу. А жить-то он живет со своей гойкой где-то в мужицкой хате, в предместье, у заставы. И там он «и дрыхнет, и ест, ясное дело… только „кошерное“…». Потому как разве еврей сдаст такому квартиру, а? От такого бегут, как от чумы. Но мальчики из хедера что-то разнюхали, и таращатся на ссыльного, и получают за это затрещины:

— Говорили вам, не смотрите в его сторону!

— Увидите его — убегайте!

А он, отщепенец этакий, идет себе по середине улицы, без шапки, волосы длинные, зачесаны на гойский манер, ведет под ручку свою гойку, трескает грушу и еще улыбается… Так и гуляет каждый день, прямо к приставу в стан [255] , показать, что он — здесь.

Компании поднадзорный ни с кем не водит, больше ни с кем вместе его на улице не видели. Только вечером вокруг его хаты начинают шнырять какие-то странные тени. Одеты, как бродяги, прокрадываются тишком, как призраки… Видели, говорят, как-то раз, как Хаце, хромой шапочник, ковылял из этой хаты и оглядывался, как вор. Шапочник-то поднадзорному, кажись, не сват? Но, может, люди ошиблись.

Шепоток становился все настойчивее, потом перешел в бормотание:

— Поднадзорный портит молодежь…

— Он мутит ремесленников…

Пристав со своими двумя десятскими уже несколько раз налетал с обыском. Но всякий раз кто-то или свистнет, или хлопнет в ладоши в огородике за хатой, и тени принимаются прыгать через заборы и плетни вокруг огуречных грядок. Пристав, стуча калиткой и звеня шашкой, входит, а все двери — нараспашку. Блондинка, с которой живет поднадзорный, улыбается: «Пожалестве!» А сам поднадзорный сидит себе как ни в чем не бывало, пьет чай и читает Библию по-русски… И что вы скажете, черт возьми, об этом раскаявшемся?

Раньше он пробовал купаться в купальне, вместе со всеми, но евреи разбежались. Если бы в шкловском прямоугольном дощатом бассейне появился настоящий черт, народ и то бы меньше перепугался. Еще хуже вышло в «женской молельне», то есть женской купальне, когда туда явилась девка-блондинка. Одна беременная хлопнулась в обморок, а невестка богача как заверещит, как закричит своей дочке:

— Миреле, одеваться! Чтоб ты у меня была одета немедленно!

И хозяин купальни попросил поднадзорного больше не приходить, потому что так он, хозяин, потеряет свое дело.