Чтение онлайн

— Говорят даже, реб Ури, что вам кричали «Долой»… — говорит шапочник, почему-то опустив глаза.

— Говорят… — дипломатично отвечает Ури и замолкает.

А сам думает: может, вернуться? Может, хромой его завел в переулок, чтобы угостить костылем по шее, как хозяина купальни?

— А это правда? — переспрашивает шапочник, а глазки-то у него проницательные, как у цадика.

Видит Ури, что попался. Убегать от шапочника — стыдно, идти дальше — боязно, остается смотреть на носки своих ботинок, на то, как они сами собой шагают вперед помимо его воли. И вдруг Ури — все равно погибать — разражается речью:

— Говорят!.. Сам видишь… Все кричат «долой»: самодержавие — долой, царя — долой, меня — долой: а кого не «долой»? Коли так, ничего не поможет. Потому что, ежели бы можно было помочь, то уж помогли бы. Все бы помогли. Я бы помог, каждый бы помог. А кто бы не помог? Не могут помочь. Пойди-ка — помоги!

Хаце-шапочник слушает, навострив красные уши под картузом, и молчит. Ури тоже молчит, и кажется, что каждый из них выискивает способ, как бы развязать другому язык. Но Ури разнервничался от собственных монотонных слов. Он горячится, мотает головой, произносит с нажимом каждое слово, растягивает каждый слог:

— Нет, меня не переубедишь, ежели… Ежели можно было бы помочь — помогли бы, никто бы не отказался помочь… Потому что, ежели можно помочь, то помогают, а ежели нельзя помочь — то никто и не поможет.

Хаце хромает вслед за Ури и молчит, а Ури, распалившись еще больше, выпевает с нажимом на «ежели»:

— Ежели бы можно было помочь, точно помогли бы. Каждый бы помог. Весь город бы помог. Даже мой старшенький, который учит Гемору, помог бы. Но поскольку никто не может помочь, то я-то как помогу? Чем одиночка поможет?

А шапочник хромает следом и терпеливо выслушивает, как дядя Ури без конца повторяет привязавшийся к нему глагол — во всех временах, лицах и наклонениях: помоги, помочь, помог, помогают, помогут, помогли, надо помочь, обязаны помочь. Хаце слушает и с интересом ждет, на сколько дяде Ури хватит горючего, чтобы, наконец, и ему, Хаце, вставить слово. Но дядя Ури как заведенный ходит по кругу: он месит глагол «помогать», как тесто, играет с ним, как кошка с мышкой, приправляет его вопросительными знаками, точками, удивлением, серьезностью, смешками:

— Помочь, говоришь! Хе-хе, словами-то не поможешь. От слов до помощи — путь неблизкий. Ну-ка возьми да помоги! Так тебе сейчас и помогут. То есть хотеться-то всем хочется, но это еще не значит, что и вправду помогут…

Хаце чувствует дяди-Урину слабость и улыбается. Теперь-то он уверен в своей победе. Тихо! Слава Богу, что реб Ури на минуту остановился и вытянул руки, растопырив пальцы, как оленьи рога. Тут шапочник и успевает воткнуть свой острый вопрос, как иголку в ватную шапку:

— Как это так, реб Ури, чтобы вы — и не знали?

Ури, опустив вытянутые руки, прислушивается:

— А?

— Чтобы вы — и не знали, как помочь? — тихо и почти смущенно переспрашивает шапочник. — А ежели помочь нельзя, так надо бежать к приставу, так что ли? Упасть ему в ноги и сказать: «Господин ты наш, барин-батюшка, погляди, возьмись, наведи порядок!..»

Ури замирает, потом немного наклоняется и заглядывает Хаце-хромому под козырек. А тот стоит, опершись на костыль, и смотрит тихо и даже отчасти смущенно. Ури понимает, что перед ним тот еще пройдоха, что ему зубы не заговоришь — надо все говорить прямо, как есть. И вдруг набирается смелости:

— Так, значит, молодой человек? Вот как заговорил!

Хаце молчит.

— Ну да, — говорит, коротко вздохнув, Ури, — тебе же бездельник Пейшка-рыжий «почту» приносит…

— У стен есть уши, реб Ури, — смущенно отвечает шапочник. — Вы же ученый человек. Вам так вести себя не пристало.

Тут Ури чувствует прилив храбрости. Он быстро оглядывается: они стоят с Хаце вдвоем, среди пустынных огородов, в осенних сумерках после минхи. Кто знает, кого тут хромой припрятал за заборами? Ури охватывает тоска от предчувствия опасности. Но шапочник перехватывает его блуждающий взгляд и тихо, как будто утешая, говорит:

— Не бойтесь, реб Ури. Мы тут с глазу на глаз. Никто не собирается причинить вам вред. Наоборот… С вашей стороны очень мило, что вы не захотели говорить с… с этим доносчиком, я имею в виду Йошку-парикмахера.

— Да вы все знаете, как я погляжу! — качает Ури головой.

— Мы все знаем, — подтверждает шапочник, — и поэтому я… и поэтому мы решили попросить вас, реб Ури, поговорить с вашим братом Зямой о его подмастерьях… Чтобы они помирились по-хорошему… Вас он, может, и послушает.

— Говорил уже, говорил! — отвечает Ури с легким раздражением. — Схожу к Зяме после гавдолы еще раз. Посмотрим.

Шапочник делает какое-то странное движение своим костылем, как будто подпрыгивает, и поспешно говорит:

— Вы уже говорили с ним? Говорили? Реб Ури, это очень хорошо с вашей стороны. Реб Ури, то, что вас сегодня обидели, — это несправедливость… большая несправедливость. Такое больше не повторится…

Ури чувствует, как тают боль и обиды, тяжелым камнем лежавшие на сердце весь день. На душе у него становится легче. Он все еще чувствует себя глуповато, как тот перепуганный еврей, который издали видит в лесу разбойника с топором под мышкой, а когда разбойник подходит ближе, выясняется, что это другой еврей с мешочком для тфилин, который здоровается и просит понюшку табака.

Ури смотрит на Хаце по-новому и видит перед собой все понимающего, умного и сердечного молодого человека, который беден и измучен, сам почти нищий, калека, всю неделю сидит за столиком на рынке и шьет магерки для крестьян, а в субботу днем занят заботами чужих подмастерьев, людей совсем другой профессии. Подвергает свою жизнь опасности…

Дядя Ури слегка растерян. Его хозяйская самоуверенность колеблется. Новый субботний сюртук теряет всю свою солидность. Ури хотелось бы сейчас быть одетым попроще, победнее — как, например, Хаце-шапочник. Ему почти стыдно твердо стоять на двух одинаковых ногах… Эта сладковатая униженность, эта близость к нищему шапочнику так действуют на дядю Ури, что он вспоминает все старые обиды, все старые гойские притеснения, и ему хочется от всего сердца выговориться, пожаловаться такому понимающему человеку, как Хаце. Ури поворачивает к дому и при этом говорит, обращаясь к шапочнику:

— По-моему… Ты, поди, думаешь, то есть твоя шайка думает, что я за фонек горой, за их, так сказать, справедливость. М-м-м… Накось выкуси! Я, слава Богу, знаю, что сталось со Шкловом после изгнания из Москвы, после гонений Сергея [283] , да сотрется имя его! Нету больше тех заработков, нету!.. Что? Я сам, что ли, не лежал, спрятавшись в подвале в Москве без прав [284] , по мне, что ли, мыши не прыгали?

— Вот-вот, — радуется Хаце-шапочник, — вот и мы о том же. Нас всех оттуда вышвырнули. У нас один враг…