Чтение онлайн

Королевская армия насчитывала девять полков, то есть около двенадцати тысяч человек. С флотом дело обстояло хуже: испанцы обещали семьдесят кораблей, и те в самом деле подошли к бретонским берегам, но не двигались дальше под различными предлогами. Ришелье ожидал около двадцати кораблей из Нидерландов.

— Как Туара? — спросил король.

— Держится. Пять дней тому назад, в новолуние, я послал в форт Сен-Мартен тридцать пять плоскодонок с провизией и одеждой. Англичане их окружили, но двадцать пять лодок все-таки прорвались. С тех пор англичане ничего не предпринимали. Мы посовещались с маршалом Шомбергом и решили, что нужно атаковать самим и выбить их с острова. Но, разумеется, вы сами решите на месте, что следует предпринять, — тотчас добавил кардинал, искоса взглянув на Людовика.

— Денег хватает? — задал король больной вопрос.

Ришелье вздохнул.

— Расходы большие, ваше величество. Только на море тратим двести двадцать пять тысяч ливров в месяц. А еще жалованье солдатам и офицерам, бесплатный хлеб… Скоро зима, потребуется теплая одежда из шерстяного сукна, башмаки… Обирать местное население солдатам строжайше запрещено; мы же в своей стране…

Людовик согласно кивнул.

Карета неторопливо катила по дороге, подпрыгивая на ухабах. Внимание короля привлек монах-капуцин, шедший по обочине в сандалиях на босу ногу.

— Люди отца Жозефа, — пояснил кардинал. — Проповедуют среди солдат, ухаживают за ранеными, отпевают убитых. Каждый день служим мессу.

Король велел остановить карету, вышел из нее, опустился на одно колено перед монахом и попросил его благословить. Тот начертил рукой в воздухе крестное знамение, проговорил положенные слова и пошел своей дорогой — для него король ничем не отличался от всех прочих.

Прибыв на место, Людовик осмотрел позиции своих войск, вникая во все детали, беседуя с маршалами, полковниками, капитанами и простыми солдатами. За неутомимым королем едва поспевала свита. С лица Гастона не сходило кислое выражение: с приездом брата он стал не нужен, его мнение никого не интересовало, он был всего лишь неопытным юнцом. Со всеми вопросами король прежде всего обращался к кардиналу, и это задевало не только Гастона, но и герцога Ангулемского, однако последний благоразумно молчал, затаив обиду. Гастон же молчать не стал. Когда Людовик созвал военный совет, мимоходом заявив брату, что тот может располагать собой, как пожелает, принц вспылил:

— Я останусь здесь, как бы вам ни хотелось отправить меня играть в куклы! Мое место во главе армии, и я ничуть не глупее многих здесь собравшихся! По какому праву, например, здесь кардинал, ведь он, если не ошибаюсь, лицо духовное?

Повисла напряженная тишина. Присутствующие прятали глаза, стараясь смотреть в сторону или себе под ноги. Король ответил не сразу: было видно, что ему стоило больших усилий сдержаться.

— Вам прекрасно известно, сударь, — начал он, заикаясь сильнее обычного, — что господин кардинал исполняет также обязанности военного министра. И вам следовало бы знать, — повысил голос Людовик, — что он занял под свою личную ответственность миллион ливров на покрытие военных расходов. Не думаю, чтобы подобное пришло вам в голову.

Ришелье сделал протестующий жест рукой; присутствующие переглянулись; Гастон продолжал хорохориться, но уже молча. Король открыл совет.

Утром шестого ноября солнце, едва выкатившись на бледное небо, вздрогнуло от грохота пушек и мушкетных выстрелов: англичане повели наступление на форт Сен-Мартен. Застать Туара врасплох им не удалось: он загодя расставил людей по местам, снабдив их боеприпасами и объяснив каждому из капитанов его задачу. Первая атака англичан была отбита, но не успел развеяться пороховой дым, как они снова ринулись вперед.

Милорд Бэкингем наблюдал за происходящим в подзорную трубу. Он предупредил, что не станет выслушивать никаких донесений, кроме одного — о том, что форт взят. Одних солдат бросали в бой, других приносили оттуда на плащах — герцог стоял, бесстрастный и непоколебимый, как скала.

Одна сцена все же привлекла его внимание. Раненый лейтенант, ругаясь, отбивался от санитаров, которые пытались его увести. Голова его была обвязана, на лбу расплылось темно-красное пятно.

— Верните мне мою шпагу! — кричал он. — Я не калека и могу сражаться!

— Кто это? — негромко спросил Бэкингем, взглядом указав на разбушевавшегося вояку. Ординарец побежал узнать.

— Фелтон, сэр! — крикнул храбрец, повернувшись к герцогу. — Лейтенант Фелтон!

Бэкингем кивнул, и Фелтон, получив, наконец, назад свою шпагу, умчался в бой.

…В стане Людовика царило волнение. Коротко посовещавшись с военачальниками, король решил форсировать пролив, чтобы прийти на помощь Туара. Он намеревался лично возглавить войска.

— Но это же будет бойня, сир! — возразил ему маршал Шомберг.

— Я знаю, — спокойно отвечал Людовик, — потому и хочу идти туда. Я посылаю войска на бойню, только когда это действительно необходимо, и готов повести их за собой.

— И все же я настоятельно прошу вас этого не делать, а доверить командование мне, — твердо сказал маршал.

Людовик оглянулся и по лицам окружавших его людей понял, что они все такого же мнения. Он сдался.

…Сражение у форта Сен-Мартен шло уже два часа. Французы вели плотный огонь, и англичанам пришлось отступить. В это время Шомберг переправился через пролив у форта Пре и с ходу вступил в бой. Поняв, что им пришли на выручку, солдаты Туара раскрыли ворота и ринулись на врага. Англичане, взятые в клещи, стали отступать по дамбе на остров Луа, побросав пушки и знамена. Французы устремились за ними. Началась резня.

Так и не получив донесения о взятии форта, Бэкингем спешно поднялся на борт своего адмиральского корабля и, едва дождавшись попутного ветра, отплыл в Англию. Он почти не выходил из своей каюты, угол которой был переделан под маленькую часовенку. Там он часами простаивал на коленях перед лампадкой, теплившейся под изображением Анны Австрийской, — тем самым миниатюрным портретом, который она подарила ему в Париже. «Я вернусь, — шептали губы герцога, — я обязательно вернусь…»

Кардинал Ришелье был вне себя. Меткими выстрелами канониры Ла-Рошели вдребезги разбили выстроенную Таргоне деревянную эстакаду, а волны разметали обломки. Сорок тысяч ливров золотом лежали на дне морском! Ришелье больше слышать не хотел о проектах итальянца и запретил говорить ему о нем. Каждый день, в пурпурной мантии, накинутой поверх доспехов, он подолгу стоял на берегу, глядя в подзорную трубу на две толстые башни Ла-Рошели, между которыми была натянута цепь, преграждающая доступ во внутренний порт; на островерхие крыши городских домов, крытые шифером, которые выглядывали из-за крепостной стены. Королевские пушкари начинали стрелять, и порой вдалеке поднимался столб черного дыма. Но сами стены стояли непоколебимо, точно издеваясь.

Принц Конде отправился в Лангедок, чтобы связать руки тамошним протестантам. Гастон потребовал отправить его туда же или позволить вернуться в Париж. Король выбрал последнее, и теперь герцог Орлеанский, по слухам, вел в столице развеселую жизнь, поселившись в гостинице инкогнито.

Ординарец робко обратился к кардиналу, сообщив, что его ожидает какой-то человек. Ришелье обернулся через плечо и увидел невысокого мужчину в простом, но добротном костюме, смотревшего на него прямо, спокойно и без заискивания.

— Кто вы, сударь? — отрывисто спросил кардинал.

— Клеман Метезо, ваше преосвященство.

— Метезо? Вы архитектор, не так ли?

— Инженер, — человек с достоинством поклонился. — Архитекторами были все мои предки.

— Что вам угодно?

— Я бы хотел показать вам свой проект дамбы. Полагаю, что нам будет удобнее поговорить об этом где-нибудь под крышей.

В самом деле, в месте, где они стояли, их постоянно обдавало водяной пылью от волн, которые бесновавшийся ветер швырял об камни.