Чтение онлайн

Ришелье подивился уверенности, с какой держался его собеседник. Это было даже занятно. Ни слова не говоря, он жестом пригласил его следовать за собой.

Метезо развернул перед кардиналом большой чертеж. Дамбу надлежало строить не из дерева, а из камня. От мыса Корей до форта Луи вбить длинные опорные столбы, соединить их наискось бревнами такого же размера, а промежутки завалить большими камнями, скрепленными илом. В середине оставить небольшое отверстие, чтобы проходила вода во время приливов и отливов, перед ним затопить набитые камнями корабли.

— Но ширина канала составляет шестьсот туазов [5] ! — воскликнул Ришелье.

— Мы все продумали с моим собратом, Жаном Тирио, и все просчитали, — невозмутимо отозвался Метезо. — В своем основании дамба должна быть шириной в шесть с половиной туазов, в верхней части — чуть больше трех.

— Сколько вам потребуется времени?

— Не более трех месяцев, если собрать четыре тысячи рабочих.

— А…

— Все расходы мы берем на себя, — предупредил его вопрос архитектор.

Ришелье сперва оторопел, а потом улыбнулся:

— За всю мою жизнь еще никто не говорил мне таких слов.

…Несколько раз недостроенную дамбу разметало приливом. Никогда не терявший самообладания Метезо начинал все сначала; Тирио руководил подвозом камней и давал указания солдатам, которых тоже использовали в качестве рабочей силы. Ларошельцы, взобравшись на крепостную стену и приставив ладони рупором ко рту, осыпали строителей насмешками. Впрочем, и сами осаждавшие не были уверены в успехе. «Вот увидите, мы окажемся достаточно безумны, чтобы взять Ла-Рошель», — ворчал Бассомпьер. Он тяготился вынужденным бездействием. И мучился мыслью о том, верно ли поступил, сочетавшись в Париже тайным браком с принцессой де Конти и связав себя если не перед людьми, то перед Богом.

Ришелье несколько раз перечитал «Историю Александра Македонского» Квинта Курция Руфа, то место, где речь идет об осаде Тира, и дал прочитать королю. Разве островитяне не потешались над солдатами Александра, таскавшими на себе тяжелые камни, и не ждали помощи от парфян? Однако Александр не отступил и доказал, что он сильнее Нептуна. Вдохновившись этим примером, Людовик тоже решил не отступать.

Но гнилая зима остужала пыл своим зловонным дыханием, просачиваясь серой отравой в умы и души людей. Дороги раскисли, обозы застревали в пути, жалованье и провиант не доставляли вовремя. Ларошельцы порой отваживались на вылазки, и застигнутые врасплох солдаты несли потери. К тому же, несмотря на строжайшее соблюдение правил гигиены, за которым следили капуцины, войска стали косить болезни.

Клод де Сен-Симон, повсюду следовавший за королем, был ранен в бедро, отправившись на разведку в тыл врага. В январе заболел и сам король. Он лежал на походной кровати, бессильно уронив руки вдоль тела после очередного кровопускания, и часами смотрел в одну точку. Изредка брал одну из разложенных рядом на столике морских раковин (они должны были пополнить его коллекцию) и подносил ее к уху. В раковине шумел призрачный прибой. А настоящие валы в этот самый момент разносили в щепы очередную деревянную эстакаду Таргоне — последнюю попытку, на которую, скрепя сердце, дал согласие герцог Ангулемский.

Когда восьмого февраля умер восьмидесятилетний врач Эроар, Людовик не выдержал и призвал к себе кардинала. Ему было совестно покидать своего советника в такой час, оставляя его один на один с трудностями и умножая число его забот. Ришелье понимал, что чувствует король, и говорил с ним искренне и просто.

Сначала он, по обыкновению, доложил о ходе осады: дамба возводится, удалось перехватить несколько легких судов с провизией для ларошельцев. Разумеется, казна пуста, но осаду нельзя снимать ни в коем случае. Взяв Ла-Рошель, мы сможем перенести войну в Англию: в противном случае англичане объединятся с гугенотами, Лотарингией, Савойей и Священной Римской империей и станут творить, что захотят.

Людовик смотрел на Ришелье виновато: кардинал воевал на два фронта — и с мятежниками, и с завистниками. Покинуть его в такой момент! Словно прочитав его мысли, Ришелье сам признался: ему придется нелегко, однако жизнь короля — высшая ценность. Король горячо пообещал, что непременно вернется, как только поправится, и сказал, что назначает кардинала главнокомандующим своими войсками под Ла-Рошелью.

Два дня спустя Людовик уехал. Момент его прощания с Ришелье затянулся. Король не скрывал своих слез и обнял кардинала как брата.

— У меня тяжело на сердце, боюсь, как бы с вами не стряслось беды, — проговорил он сдавленным голосом. — Если вы любите меня, берегите себя, не отправляйтесь в опасные места, как вы делаете ежедневно. Если я вас потеряю, то просто не знаю, что стану тогда делать. Клянусь, что выполню все свои обещания вам.

Кардинал хотел сказать ему что-нибудь ободряющее, но тоже почувствовал комок в горле. Король всхлипнул:

— Как подумаю, что вас не будет со мной, — я пропал, — он снова залился слезами.

Бассомпьер, взиравший на эту сцену на некотором отдалении, отвернулся и стал ковырять землю носком сапога.

— Разлука с величайшим государем на земле наполняет мое сердце глубокой скорбью и пронзает его тоской, — заговорил, наконец, кардинал. — Но я утешаюсь тем, что остаюсь, чтобы довести до конца начатое вместе, и верю в нашу скорую встречу.

Хлопнула дверца кареты; кучер стегнул лошадей; охрана из королевских мушкетеров припустила следом; из-под копыт полетели ошметки грязи. Присутствовавшие при проводах короля стали понемногу расходиться, а Ришелье еще долго стоял, глядя на опустевшую дорогу…

Карета герцога Бэкингема выехала из Уайтхолла и, миновав короткую улочку, остановилась перед зданием Вестминстерского дворца. Гвардейцы выстроились в две шеренги, образовав коридор и оттеснив в сторону зевак. Лакей спрыгнул с запяток и откинул подножку кареты. Герцог вышел и с озабоченным видом направился во дворец. Ему предстоял нелегкий разговор в парламенте.

За последние три года король созывал парламент трижды, чтобы тот дал согласие на введение новых налогов, однако палата Общин каждый раз просила взамен гарантии против королевского произвола, и ее уже дважды распускали. Сейчас деньги были нужны позарез: герцог планировал новую экспедицию к Ла-Рошели; но упрямцы в войлочных париках требовали подтвердить Великую хартию вольностей. Мерзавцы, боятся угодить в Тауэр! Они и так забрали слишком много воли. Вон французский король сажает в тюрьму кого хочет — и своих, и чужих.

При мысли о французском короле у Бэкингема совершенно испортилось настроение. Сзади послышался сильный шум, громкие крики. Герцог обернулся. Сквозь оцепление к нему пытался прорваться какой-то человек, крича: «Милорд, милорд, подождите!»

— В чем дело? — грубо спросил герцог.

— Я — Фелтон, сэр! — несколько удивленно напомнил ему проситель, словно Бэкингем был его давним знакомым. — Лейтенант Фелтон!

— Чего вы хотите?

— Я был дважды ранен под Ла-Рошелью, и видит Бог, что если бы все дрались так, как я, мы бы не отступили! — гордо воскликнул Фелтон, выпятив грудь. — Я полагаю, что имею право на повышение.