Чтение онлайн

– Ты мне не брат, предатель.

Опять Мансур рассмеялся:

– Как же я могу быть предателем?

– Ты хочешь, чтоб я поверил, что старик Слайман наврал мне.

– Конечно, нет. Слайман никогда не врет, но он всего не знает.

– Он сказал, что ты предатель, заодно с Хуссейном.

– Совершенно верно! Я был заодно с этим шакалом, с этим совратителем детей. Но я не предатель. Послушай! Когда умер наш отец – да насладится его душа благами рая, – Хуссейн, этот соблазнитель маленьких мальчиков, провозгласил свою гнилую персону султаном. Первой его мыслью было убить мою мать и меня. Ах, запомни вот что, большой Баба! Наша мать мудра мудростью своей расы. Она призвала меня к себе и велела пойти к Хуссейну, этому пожирателю верблюжьего помета, и броситься ему в ноги и целовать подошву его вонючего бабуша. Она умоляла меня поклясться в верности этому насильнику гиен и отречься от тебя, то же самое она собиралась сделать сама. Вот мы так и сделали, и этот козлиный любовник был так доволен, что сделал меня капитаном своей армии. Это свидетельствует о его глупости. Тут-то моя мать и я составили собственный план. Ночью она покинула гарем, и мы вместе ходили по Сааксу и убеждали людей, что ты, а не Хуссейн, должен быть султаном. Поверь мне, убеждать народ пришлось недолго. Мы ждали, пока не услышали весть, что ты приближаешься, и тогда я ночью прокрался в гарем Хуссейна, переодетый с помощью моей матери. Эх, большой Баба, из меня получилась такая аппетитная гурия. Хуссейн перестал любезничать со своей желтоволосой нзрани и начал кадриться ко мне, но не заметил, что под одеждами у меня был пистолет. Я взял его в плен. Под дулом пистолета я вывел его из гарема и запер в самой глубокой темнице дворца, где его пристально охраняют день и ночь те, кто считает тебя своим султаном. Я выехал вперед, чтобы сообщить тебе эти новости, и какой же прием я получил! Теперь-то ты можешь убрать свою ногу с меня – ну и ножища, как у слона, – дай я встану и отдышусь, и ты сможешь обнять меня и сказать, какой я, в самом деле, молодец!

Баба нагнулся и поднял Мансура, крепко обняв его. Тут началось настоящее столпотворение. Рори вдруг оказался в самом центре ревущего круговорота людей, желающих дотронуться до Бабы, стать перед ним на колени, приветствовать его и предложить ему свой меч. Молоденький Мансур, который понятия не имел, кто такой Рори, стоял рядом с ним, подозрительно уставившись на незнакомца, пока Баба, принимавший поздравления своих подданных и одновременно пытавшийся вздохнуть полной грудью в этой душегубке, не улучил момент и не сказал Мансуру про Рори. После этого Мансур, точно так же как его брат, обнял белого гостя. После этих знаков внимания Рори тоже стал принимать поздравления от тех, кто не смог пробраться к Бабе. На все это смотрел улыбающийся Млика, он, раб, вдруг превратился из умирающего бедняги в видного человека, вокруг которого крутились люди, оказался совершенно в другом мире.

Постепенно суматоха улеглась, и какое-то подобие спокойствия было восстановлено, так что Баба, Рори и свита смогли сесть верхом и въехать в деревню, где их появление вызвало новый шум и крики. Потом им дали короткую передышку, чтобы смыть с себя пыль пустыни в местном хаммаме и переодеться в свежие одежды. Затем они позавтракали финиками с хлебом, запивая черным арабским кофе, и вновь сели в седла. Для Рори это было огромным облегчением после тряски на верблюде. Остаток дня у них ушел на триумфальное, сопровождаемое криками, шествие к городу Саакс.

Город оказался больше, чем предполагал Рори. Раскинулся он в пыльной земле вереницей извилистых и узких улочек, плутавших между стенами без окон. Огромные городские ворота, в которые они въезжали, были выложены разноцветными изразцами и лепными гипсовыми арабесками, но сами стены были всего лишь из прессованной глины, местами испещренные широкими трещинами, там, где дожди проделали глубокие борозды. Как и стены, сам город был построен из прессованной глины. В основном это были толстостенные квадратные дома, некоторые из них выбелены. Улицы были узкими и извилистыми, по щиколотку заваленными отбросами и источающими жуткую вонь. Иногда они становились так узки, что всадникам приходилось ехать колонной по одному. Баба и Мансур теперь были далеко впереди от Рори, их разделяла колонна кричащих людей, но Млика держался ближе к Рори, и тот чувствовал его защиту. То, что Рори был нзрани и чужестранец, видели все, и некоторые из приверженцев Бабы с дикими глазами, которые уже довели себя до истерического неистовства, принимали его за раба-христианина, которого Баба купил и привез в Саакс. Они плевали в него, называли христианским псом, а некоторые, в чьих глазах пылал фанатизм, угрожающе замахивались. Никто, однако, так до него и не дотронулся, и у одного из поворотов в лабиринте улочек Рори увидел ждавшего его Мансура. И как только рядом с ним очутился брат Бабы, все оскорбления прекратились, а взгляды перестали быть враждебными и стали дружелюбными или любопытными. Он не мог себе представить свою жизнь здесь, окажись он настоящим рабом в свите Бабы. Мурашки побежали по коже, и его передернуло. Теперь он выкинул эту мысль из головы. Он был другом Бабы; нет, больше, он был другом султана.

Дворец султана Саакса, по крайней мере снаружи, выглядел не так внушительно, как замок барона Саксского в Шотландии. Он представлял собой высокую, зубчатую стену из выбеленной глины с выложенными лазурными изразцами воротами в форме тюльпана, ведущими во внутренний двор. Двор, когда они в него въехали через узкие ворота, оказался не чем иным, как большой площадкой с утрамбованной землей, ограниченной другой высокой стеной с единственной двойной дверью из старых кедровых досок, украшенных громадными остроконечными розетками, на которые можно было наколоть человека. (Позже Рори узнал, что именно таковым и было их предназначение.) Они остановились в дверях, которые распахнулись, скрипя несмазанными петлями. Утомленный криками и сумятицей, Рори с радостью слез с коня в сравнительно тихом полумраке коридора, ведущего во внутренний дворик. Сюда никогда не проникали зной, шум и гам. Слышалась хрустальная музыка фонтанчика, струйкой стекавшего в бассейн, выложенный плитками; доносилось пение птиц в клетках; Рори наслаждался ароматом цветов апельсина и пятнистой прохладой тени. Абсолютная строгость внешней стороны дворца компенсировалась уютом внутреннего дворика и старомодным изобилием интерьера.

Баба освободился от присутствия дворцовых прихлебателей и направился к Рори.

– Отдыхай, брат мой, – он покровительственно положил руку Рори на плечо. – Вечером опять будет праздник, и тебе понадобятся силы. Я помещу тебя в апартаменты Хуссейна. В них все твое. Ты никогда не знал его, так что можешь спокойно носить его одежду или драгоценности, в общем, бери все, что пожелаешь. Он не скупился на свои наряды, а телосложением во многом походил на тебя. На сегодняшний вечер выбери самое хорошее, потому что Мансур сядет по правую руку от меня, а ты – по левую. Подбери что-нибудь подходящее и для своего касая, который встанет позади тебя. Будет много еды и питья. В такую ночь даже мусульмане с удовольствием пьют пальмовое вино. Позднее будем судить Хуссейна. Отдыхай, Рори, пока я за тобой не пришлю, и тогда уж я объявлю перед всеми сааксцами, что мой гость, лорд Саксский, – мой брат.

Молодой черный раб в безупречных белых одеждах проводил Рори, за которым следовал Млика, через лабиринт открытых двориков, полутемных залов и крытых галерей, пока они не подошли к крылу дворца, которое, очевидно, было построено позднее остальных строений. Здесь пол был из глазурованных изразцов, а на окнах – жалюзи, смягчавшие яркое солнце. Рори видел предметы европейского происхождения, которые выглядели здесь так же нелепо, как и в тростниковых хижинах Базампо. Он заметил часы из золоченой бронзы с хрусталем, мраморную статую обнаженной греческой нимфы в человеческий рост и безвкусные, позолоченные французские стулья, которые кое-как скрашивали однообразие уставленных диванами стен в остальных помещениях дворца.

Они прошли через несколько комнат, более или менее изысканно обставленных, и наконец раб остановился у полированной деревянной двери, открыл ее и низко поклонился Рори, за которым следовал Млика, предлагая войти. В этой комнате также находилась мешанина из мавританской и европейской мебели. В ней раскинулась широченная венецианская кровать, которая могла бы составить честь венецианскому палаццо, и Рори был заинтригован явно эротическими изображениями греческих богов и богинь на высокой спинке. Толстые восточные ковры покрывали пол; низкие столики из темного дерева мерцали перламутровыми инкрустациями; драпировки из серебристого газа окутывали окна; и – это вызвало улыбку на лице Рори, – важно восседая на украшенном серебром столике, печной горшок с крышкой заявлял о своем британском происхождении темно-каштановыми украшениями.

Томным взмахом черной руки раб открыл другую дверь, и Рори вошел в комнату поменьше с вделанной в пол ванной, стены которой были уставлены сундуками из кедра. Открыв их, Рори увидел роскошные вещи, которые, как он понял, и представляли гардероб несчастного Хуссейна. Лишенный возможности общаться с Мликой, Рори задержал юношу, который привел его.

– Мой раб не говорит по-арабски и не понимает меня, – Рори кивнул в сторону Млики. – Ты не поможешь мне?

– Да, да, конечно, если прикажете, мой повелитель. Меня зовут Ома. Ваш раб глуп, мой повелитель. Что может смыслить человек, который недавно выковыривал коровий навоз между пальцев, в прислуживании такой важной персоне, как вы? Да он просто бушмен, который и в доме-то никогда не был. Он никакого понятия-то не имеет и, скорей всего, будет мочиться прямо в окно и гадить на пол, потому что у него никакого представления нет, как живут цивилизованные люди. Потом, от него пахнет, как от бабуина. К тому же он хромой, он прихрамывает. Почему бы вам не продать его? Он совершенно никчемен. Меня вам дал великий султан Саакса, и я цивилизованный человек, знающий все входы и выходы во дворце. Позвольте мне отвезти эту обезьяну на невольничий рынок и продать его. За него дадут не меньше десяти монет серебром, хотя он и ни на что не годится.

– А из этих десяти серебряных монет сколько возьмешь себе? – Рори оценивающе посмотрел на юношу, впервые по-настоящему заинтересовавшись им. У того была очаровательная улыбка, обнажавшая ряд белых зубов; глаза у него были подведены краской для век, а пальцы испачканы хной. Он был худ, как ивовый прут, и кожа у него была светлее, чем у Млики. Несмотря на то что он был негром, у него был красивой формы нос, и весь он источал всепоглощающий запах жасмина.

Ома задумался на мгновение. Улыбка у него стала лукавой, но очаровательной.

– Себе, мой повелитель, я бы оставил не больше двух. Я очень честный.

– Но мы не будем продавать Млику, нет, даже за двадцать монет серебром, потому что, я уверен, он честнее тебя. Твоей обязанностью будет объяснить ему, как мне прислуживать. Я научу его своему родному языку, чтобы он мог разговаривать только со мной, и ни с кем другим. Понял! Одному слову я его научу прямо сейчас. – Рори повернулся к Млике и поманил к себе: – Подойди, Млика!

Большой негр стоял мгновение в нерешительности.