Чтение онлайн

Если пойти еще дальше, можно предположить, что корни преемственности социально маркированных костюмов эпохи Средневековья и современной арестантской формы следует искать именно в новоевропейском заключении безумия в специальных учреждениях. Дорога от шута к безумцу и от безумца к узнику нигде не обрывается, и полоски, возможно, претерпели сходную эволюцию. Важным этапом на этом трагическом пути стала сама практика содержания в заключении — возникнув в начале XVI века (сначала в Англии, потом и на континенте), она все чаще применялась к так называемым «сумасшедшим», а затем, во второй половине XVII века, — ко всем правонарушителям, по мере того как лишение свободы постепенно заменяло телесные наказания [65] . В геометрическом и метафорическом отношении горизонтальные полоски, фигурирующие на арестантской форме, тесно связаны с вертикальными прутьями тюремной решетки. Прутья и полоски пересекаются под прямым углом — кажется, что перед нами уток, или сеть, или даже клетка, которая еще больше отделяет заключенного от внешнего мира. Здесь полоски оказываются не только маркером, но и препятствием. Заметим, что такие полоски-препятствия (обычно в красно-белых тонах) можно встретить и сегодня — на железнодорожных переездах, пограничных постах и других местах обязательных остановок.

Есть еще одна область, где связь между полосками и идеей наказания выражена с особой наглядностью, — это лексика. В современном французском языке глагол rayer означает не только «проводить полосы», но и «отрезать, отменять, уничтожать». «Rayer» имя в списке значит «провести полосу» поверх имени, вычеркивая его носителя. Чаще всего такое вычеркивание означает наказание. Сходную идею мы находим в глаголе corriger, что переводится одновременно как «зачеркивать» и «исправлять» в смысле «наказывать», — из этого второго значения родилось выражение «исправительный дом», место заключения с решетками на окнах, обитатели которого нередко носят полосатую форму. Глагол barrer, «зачеркивать», обычно употребляется в том же значении, что и rayer, причем сама форма слова подчеркивает, что решетки, barreaux, являются в некотором смысле полосками, а полоски — барьерами.

Подобное лексическое родство есть и в немецком: можно предположить, что глаголы streifen (зачеркивать) и strafen (наказывать) родственны друг другу, хотя в этимологических справочниках нет таких данных [66] . К той же группе слов относятся существительное Strahl («луч») и, возможно, Strasse («улица») — ведь улица в конечном итоге тоже полоса [67] . В английском языке stripe («полоска» в текстильной терминологии) этимологически сближается с глаголом to strip, у которого два значения: раздевать и лишать (т. е. почти «наказывать»), а также с глаголом to strike off, которое переводится как «вычеркивать», «перечеркивать», «исключать из списка» [68] .

Обратимся к латыни — здесь также есть слова, выражающие связь между идеей подчеркивания и наказания. Такие слова, как stria (полоска, черта), striga (линия, ряд, борозда), strigilis (скребок), родственны глаголу stringere, означающему, кроме всего прочего, «сжимать», «проводить полосы», «лишать». От него же происходит глагол constringere, который прямо переводится как «держать в заключении». Мы видим, что в каждом из перечисленных языков — в латыни, английском, немецком и французском — между словами с корневым сочетанием *stri- существует тесное родство [69] .

Итак, в европейской культуре полоски тесно связаны со всем, что имеет отношение к запрету, преграде и наказанию. Проводить черту значит исключать — в течение долгого времени все, кто носил одежду в полоску, были исключены из общества. При этом подобное исключение могло мыслиться не только как лишение прав и свободы, но и как защита. Костюм в полоску, который в средневековом обществе полагалось носить безумцам и умственно отсталым, несомненно, является знаком позора и изгойства, но он может быть и оградой, решеткой, фильтром, призванным защитить от злых духов и бесов. Здесь мы вновь имеем дело с полосками как препятствием, но уже в положительном смысле. Безумец — существо хрупкое и беззащитное, поэтому он чаще других становится добычей дьявола. Чтобы он не стал одержимым, нужно, пока не поздно, создать для него ограду, т. е. облачить его в защитный костюм — костюм в полоску. И ничто не мешает нам предположить, что вера в охранительные свойства одежды в полоску сохранилась вплоть до наших дней. Не одеваем ли мы на ночь полосатую пижаму, чтобы она защитила нас, хрупких и бессильных, от дурных снов и вмешательства темных сил [70] ? Быть может, наши полосатые пижамы, наши простыни и матрасы в полоску — это, в некотором смысле, решетки и клетки? Задумывались ли об этом Фрейд и его эпигоны?

Существует множество причин, объясняющих наличие полосок на постельном белье. Собственно, на примере полосатых пижам и ночных рубашек можно представить себе всю проблематику «нижнего белья», т. е. одежды, которая соприкасается с телом. Почему эту одежду так часто украшают полоски и ленты разных цветов? К какому времени восходит эта традиция? Как она вписывается в долгую и совсем не линейную историю тканей в полоску?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно обратиться не столько к истории ткацкого производства и культурно-гигиенических практик, сколько к социальной и моральной символике. И здесь особое значение приобретает проблема цвета. Обратившись к ней, мы выйдем из круга идей, связанных с пейоративными полосками, и вернемся в мир «правильных» полосок, который мы пока видели лишь мельком, когда говорили об эпохе романтизма. Но сейчас речь пойдет о полосках совсем другого рода, и основным вопросом станет не их расположение (горизонтальное или вертикальное), но цвет и ширина, а главное — вновь и вновь возникающая проблема социальной нормы. На этот раз — в связи с гигиеной тела.

Начиная с эпохи феодализма и вплоть до «второй промышленной революции» (конец XIX века) одежда и ткани, соприкасающиеся с голым телом (рубашки, вуаль, кальсоны, простыни), могли быть или белыми, или неокрашенными. В некоторых монастырских уставах, например, специально оговаривалось, что одежда такого рода не должна быть «суровой», небеленой — это максимально точно передавало идею «нулевой степени цвета». Дело в том, что краски считались чем-то потенциально нечистым (особенно если они содержали вещества животного происхождения), более или менее бесполезным и уж точно нескромным. Они не должны были соприкасаться со столь интимной поверхностью, как кожа. На этом во все времена сходились приверженцы самых разных традиций: в XII–XIII веках — цистерцианцы и францисканцы (святой Бернар и святой Франциск отличались особой нетерпимостью к краскам и цвету), в конце Средневековья — авторы законов против роскоши, в эпоху Реформации — протестанты (известные своим неприятием всего цветного), во времена Контрреформации — католики (поскольку они были вынуждены принять некоторые протестантские ценности). Наконец, ту же тенденцию мы наблюдаем в эпоху становления индустриального общества, унаследовавшего в этом отношении, как и во многих других, традиции протестантской этики [71] . Таким образом, с XI по XIV век постельное и нижнее белье было либо белым, либо бесцветным [72] .

Положение начало меняться после 1860 года, сначала в Соединенных Штатах и Англии, а потом и в остальной Европе. По мере освобождения от гнета протестантской этики, капиталистической морали и буржуазных ценностей производители и потребители товаров начали продавать и покупать нижнее и банное белье, постельные наборы и спальные костюмы, выполненные уже не из некрашеных или беленых тканей, но «в цвете» — явление это, поначалу незаметное, приобретало все больший размах, особенно накануне Первой мировой войны [73] . Этот процесс постепенного перехода от белого к цветному продлился больше века, причем эволюция происходила по-разному, в зависимости от типа ткани и категории одежды. Если в 1860 году голубая рубашка была чем-то немыслимым, то в 1920 году она уже была достаточно популярна, а в 1980 году стала банальностью (сегодня мужская голубая рубашка — обычная будничная одежда, она распространена даже больше, чем белая). При этом и том же 1860 году постель из ярко-зеленой или красной ткани нельзя было даже вообразить, и такое положение продолжалось не только в 1920-м, но и в 1960 году. Десять лет спустя ситуация изменилась, и сегодня такое белье встречается, хотя и не слишком часто. Таким образом, разноцветные ночные рубашки появились в результате последовательной эволюции, в случае же простынь и постельных наборов, напротив, произошел резкий скачок.

Итак, в каждой области переход от белого к цветному осуществлялся в своем ритме. Однако было два элемента, которые на промежуточном этапе использовались всюду: пастельная гамма и полоски. Собственно, нигде не наблюдалось резкого сдвига от белого к ярким и насыщенным цветам; всегда были промежуточные этапы, когда господствовали ткани в полоску и ткани, окрашенные в пастельные тона, будь то нижнее белье, полотенца или ночные сорочки. В истории одного и того же изделия бывали периоды, когда пастель и полоски мирно сосуществовали — цвет постепенно укреплял свои позиции либо за счет пастельных и ненасыщенных тонов, или же благодаря сочетанию (в форме полосок) белого и других цветов, также неярких оттенков. В обоих случаях начало этого процесса, т. е. период до 1920-1940-х годов, характеризовалось преобладанием холодных тонов [74] .

Здесь надо отметить абсолютное, почти грамматическое соответствие между полосками и пастелью как в конце XIX века, так и в наше время (к другим эпохам и культурам эта аналогия неприменима). Пастельный цвет — не вполне цвет, цвет несостоявшийся, «цвет, не решающийся назвать свое имя» [75] . Полоски же выполняют сходную функцию, играя роль полуцвета, — цвет в полосатой ткани как бы усечен, перемежаясь с белым. И в том и в другом случае цвет оказывается как бы прибавочным знаком, почти как в геральдике, и хотя технически это разные вещи, у них одна и та же двойная функция — придать некую живость белизне и добиться чистоты цветовой гаммы. Полоски и пастель позволили освободиться от долгого засилья белых и небеленых тканей, не нарушая норм гигиены и социальной морали. Надо сказать, что все вышесказанное относится не только к тканям и одежде, сходный процесс происходил и в других областях, связанных с гигиеной, здоровьем и уходом за телом, как то: стены кухонь и ванных комнат, больничные палаты, плитка для бассейна, бытовая техника, посуда, туалетные принадлежности и упаковки лекарственных средств. Здесь также имел место переход от гигиенического белого к живым и разнообразным краскам при посредстве полосок и пастельных тонов.