Чтение онлайн

Сразу же после торжественного построения Леннарт Хольмквист выехал по делам в Мариехамн, и лагерь целиком оказался в руках Йоханнеса. В этот раз он «заказчиков» пленных на работы не принял, потому что возвращение военнопленных с работ растягивалось до самой ночи. И в связи с празднованием ни он, ни личный состав охраны не хотели отвлекаться всякий раз, когда очередной «хозяин» привозил своего работника. Вообще всех военнопленных закрыли в бараке. Разрешали передвигаться только тем, кто был занят на хозяйственных работах. Еще Йоханнес попросил старосту выделить несколько человек для подготовки каминного зала в замке. Нужно было его прибрать, расставить стулья, собрать стол, натопить помещение. А еще наколоть дров. Для такого события, юбилея, решили топить камин не углем, а дровами, которые заранее купили в поселке. Чтоб пахло приятно и потрескивало красиво.

– Есть добровольцы колоть дрова? – спросил Пудовкин на построении.

– Есть, – вызвался Капитонов, – хочу поразмяться.

Бронислав тоже хотел вырваться из запертого барака, но перехватил настороженный взгляд старосты и отказался от своего намерения. Если бы опять пошли на работу Вернидуб и Капитонов, это могло вызвать подозрение.

– Проверю готовность, – прошептал Никанор.

– Давай, только очень осторожно, – сказал ему в напутствие Бронислав.

Из барака не выпустили даже Альберта Валерьяновича, хотя он должен был проверить новую партию продуктов. Йоханнес уважал военфельдшера за его профессионализм, но имел основания не доверять ему. Он понимал, что это самый умный его враг, да еще и друг коменданта.

Военнопленные занялись своими обычными делами – травили байки, вспоминали родину. Рассказывали, как выпивали, в каких девушек влюблялись, кто-то вспоминал свою семью, детей. И конечно, затевали азартные игры возле «буржуйки».

– Эй, Данила, иди сыгранём, – прокричал Митроха, – а то у тебя зенки разные – одна черная, другая белая… Непорядок… Надо, чтобы одинаковые были.

– Пошел ты, – огрызнулся Кривошапкин.

– Тихо, – остудил его пыл Бронислав.

– Эй, капитан, может, выйдем на разы? – рявкнул из середины барака Кондратий.

– А какой мне резон с тобой идти на разы? Я тебе рожу начищу, ты Пудовкину поплачешься, и меня гальюн в замок отправят драить.

– Погоди, скоро в бараке гальюнщиком станешь, – заржал Митроха.

Тут Вернидуб соскочил с нар.

– Бронислав, держи себя в руках, – попытался успокоить его Альберт Валерьянович.

– Эй, Кондратий, если ты такой тертый, давай на руках.

– Давай, мазута, – согласился Кондратий.

– Но смотри, газ не выпусти, – снова заржал Митроха.

Возле «буржуйки» устроили место соревнования. Противники легли на живот, каждый одну руку вытянул вдоль туловища, другую – поставил на локоть. Кондратий с виду был шире, выше, а его кулак мощнее, поэтому большинство красноармейцев были за его победу. Вокруг собрался чуть ли не весь барак. Судьей, конечно же, поставили Пудовкина.

Кондратий и Бронислав сцепились правыми руками.

– Раз, два, начали! – скомандовал Пантелей.

Всегда красное лицо Кондратия теперь стало багровым. Он прикусил нижнюю губу и изо всех сил качнул руку Бронислава.

Его дружки заревели.

– Давай, – завопил Митроха, – дави моремана!

Кондратий еще на несколько сантиметров повалил руку красного капитана.

– Держись, Броненосец! – закричал Данила. Он уже видел, что еще чуть-чуть, и положение его товарища будет безнадежным.

– Гребаный угорь, якорь тебе в штаны и торпеду в задницу, а не красного капитана! – проревел Бронислав.

– Аххха, – вдруг застонал Кондратий.

Ногти на его руке посинели, Вернидуб спокойно выровнял положение, а потом сильным рывком сломил последнее сопротивление Кондратия и положил его руку на пол.

Кондратий вскочил, отбежал в глубь барака, держась левой рукой за кисть правой. За ним пошел Митроха.

– В чем дело? – спросил он.

– Ничего… Сука… – стонал тот.

– Э-э, Пантелей, это несправедливо, – из толпы наблюдавших вышел красноармеец. К нему пристала кличка «Чкалов», потому что он на самом деле был летчиком и звали его, как и прославленного героя, Валерий.

– Почему?

– Потому что во время соревнований нужно молчать. А морякам ругань силы дает.

– Да чего ты мелешь, – не понял его Пудовкин.

– Давай, мореман, со мной, – сказал «Чкалов». – Правая у тебя устала, давай левой. И молча.

– Ты, Валерий, не хитри, – раздалось из толпы. – Ты же левша…

– Ты левша? – переспросил Бронислав.

Тот замялся.

– Тогда, – протянул красный капитан, – иди ты на ….

Толпа грянула смехом.

– А давай, Чкалов, со мной, – прогремел басом Топтыга. – Мне что правой, что левой.

Соревнование продолжилось.

– А что случилось с Кондратием? – спросил Данила у Бронислава, когда они отошли от круга «болельщиков».

– А что такое?

– Чего он так застонал?

– Ты чего, не слышал? Я выругался – и сила появилась, – усмехнулся красный капитан.

– Нет. А если честно?

– Это честно. Еще Петр Первый, когда флот создавал, научился «загибать» – так загнет, что корабль трещит… А знаешь, как наказывали моряка? Его ставили к мачте и давай ему в лицо по матушке загибать. Знаешь, что такое большой петровский загиб?.. «Трисучьепадловая выссака, сраногнойная сволота, стервозное тригниговно, высраномудаватое дерьмище, падлопростокотский стрервопрохерун, проссанная сволотоскуха, трипердоватая сучьескотина, многохренозадая проссоножопище, мудопрошлюхская гноепадла»… и так далее. У морячков от таких слов глаза вылезали, и уши в лист табака скручивались, они молились, чтобы только поносить и орать перестали. После такого не то что дисциплину нарушать – жить не захочется.

– Неужто такая сила в словах? – не поверил Данила.

– А ты думал… Но по правде, скажу тебе вот что… Пошли в курилку… там договорим.

Они отправились к дальнему углу барака, где была дощатая «холодная» пристройка. Разрешалось курить только там. В курилке никого не было. Бронислав предложил свою папиросу:

– Учти, сухопутная крыса, табак ядреный. Я специально в папиросу добавляю своей смеси.

– Давай…

Данила затянулся и закашлялся.

– Да уж, глотку прямо выворачивает.

– Ну, точно, как в старой морской байке. Угостил как-то боцман юнгу своим табачком. Тот, как и ты сейчас, затянулся и полчаса кашлял. «Что это у тебя за табак такой?» – спрашивает юнга. «А это мой особенный, – говорит боцман, – я в него волосы своей любимой добавляю». Все опять давай ржать. Тогда решил юнга отомстить боцману. В первом же порту купил самый ядреный, самый дешевый и самый вонючий табак. На корабле угостил им боцмана. Тот курит, и хоть бы хны. Только морщится и чих сдерживает. «И что ты туда добавляешь?» – спрашивает боцман у юнги. «Как что? – отвечает юнга. – Волосы своей любимой». – «Вот что я тебе скажу, салага, – отвечает боцман, – близко к заднице рвешь».