Чтение онлайн

Уже наслышанный о последних событиях Дома, Тандерион протянул пятиродному племяннику руку, обнял свободной рукой и осторожно похлопал по спине. Слуги принесли посуду и приборы на еще одну персону.

— Расскажи, — глухо проговорил Наль, вперяя в него воспаленный, голодный взгляд. — Как там всё? Как наши? Что слышно из-за Дороги Дружбы?

— Сверигг бушует на всю округу, и далее. Кузены бьются. С юга вырастают новые поселения.

Он ничего не ел, только жадно впитывал вести от границ и за их пределами. Юные Земли почти потеряны, говорил Тандерион. Юными назывались они, потому что норды, основав первые королевства на севере, не нашли более подходящих мест для растущего населения, и часть молодежи отправилась на кораблях в поисках новых земель, к Альбиону. Наставала пора обратного движения, но куда?

— Не могу представить, что делать нам вскоре с потоками беженцев. Орочья сволочь, впрочем, имеет на то свои виды, жестче обычного выслеживает спасающихся, потерявших кров, стремящихся под нашу защиту… — Голос Тандериона гневно завибрировал, оборвался. Он сдержал вспыхнувший в голубых глазах огонь и заговорил уже спокойнее. — Орков люди тоже сильнее теснят.

Наль до боли сжал руки в кулаки. Он должен быть там, защищать Королевства вместе со своими.

— Полагают их за подданных своих государств, борются с бесчинствами, принуждают к службе, — быстро продолжил Тандерион. — Люди вокруг Юных Земель все более заселяют поля вредительством, привезенным из Антилии. Земляные плоды им весьма пригодились, а чудные яблоки, что близки к сонной одури, решительно перестали считать отравой.

— Те, что зовут золотыми яблоками?

— Именно, хотя на вкус, как говорят, совсем иные. Думается, они сродни нашим огненным фруктам. Эрлегар купил несколько на ярмарке близ Великого Озера…

Повернувший в мирное русло разговор слегка отвлек Наля, но в глубине души от собственного бессилия в столь трудный для Королевств час закипало отчаяние. Тандерион пошутил о чем-то, хлопнул племянника по здоровому плечу и деликатно оставил в своих мыслях.

Подняв наконец голову, юноша увидел, что на месте Тандериона сидит, прислонив трость к столу, троюродный прапрадед.

«Поздравляю, мальчик, — раздались в памяти слова, сказанные в День совершеннолетия, словно это было вчера. — Теперь главное — сохранить и приумножить все, чего ты достиг. Береги свою душу».

— Прости меня, Адабрант.

— За что, Огонек?

Он прочтет по глазам все. По крайней мере, многое. Все прародители видят, и лишь вопрос, куда они повернут это. Наль проглотил болезненный ком в горле, и под взглядом старшего внезапно выложил все о кошмарах, преследовании болот и Овраге Вздохов. О новой напасти, настигшей его так коварно и неожиданно, ибо, проснувшись однажды от пульсирующей боли в боку, он подумал об опостылевшей настойке мандрагоры и понял, что желает ее более, чем чего-либо в мире.

— Я многое отдал бы за то, чтобы вернуться в строй, — горько прошептал он, — но у меня почти ничего не осталось. А что еще осталось, не хочу отдавать…

— Ты сейчас тоже в бою, — заметил Адабрант, — просто бой этот… иной. Не против плоти.

К его чести, услышав о попытках праправнука заглушить представляющуюся более страшной зависимость более обыденной, он не изменился в лице, и даже взгляд не выдал гнева или презрения. Только отеческая забота. Предавать ее было ужасно.

— Я ударил друга!

Глаза Адабранта потемнели.

— К чему вы пришли? — очень тихо спросил он.

— Он… простил. Не будет даже дуэли. Но я не простил себе.

— Вот что было бы настоящей потерей чести. Предательство, вражда с теми, кто за тебя, но не с тенью внутри. Видишь, как коварен мысленный враг?

— Он всегда укажет на других, — пробормотал Наль.

— Глаза твои всегда были ясны и чисты, даже когда ты возвращался из дозоров. А теперь они отрешены, помутнены отравой, и я не узнаю нашего Нальдерона. Мы не узнаем.

— Я сам не узнаю, себя, — хрипло ответил Наль. — Порой кажется, меня больше нет. С тех пор, как из груди моей вырвали кусок сердца, а болотный змей отравил ядом.

— Как же ты собираешься найти себя вновь?

— Как, — потерянно подхватил он, придвигаясь ближе, — когда это более не мои руки, не мое сердце, не мои глаза? Кто я?

— Разве не твои это руки? Айслин рассказывала, будучи зим семи ты распорол палец о ветку, играя в лесу, и не хотел говорить старшим, пока не началось воспаление. Вот этот шрам, — Адабрант развернул ладони Наля вверх и показал тонкий длинный след вдоль безымянного пальца.

— Я хотел быть взрослым, — смущенно улыбнулся юноша. — Не жаловаться по пустякам, терпеть ранения, как настоящий воин.

— А это получил ты в учебном бою с Мадальгаром, — продолжал Адабрант, указывая на пересекающую левую ладонь едва заметную линию. Рана получилась серьезной, но связки удалось спасти. Он говорил мне об этом с большим волнением. Ведь ты знаешь, Мадальгар видит в тебе и внука, и сына. А это, — он перевернул кисть Наля, коснулся чуть заметного пятна на костяшке пальцев, — еще недавний ожог. Откуда он у тебя?

— Из дозора. Мы бились жестоко. Схватил обороненный кем-то кинжал из огня.

— Как же говоришь ты, что это не твои руки?

Наль смотрел в глаза прапрадеда, словно боялся отпустить спасительную нить, способную скрепить разваливающийся под ним мост. В этот миг он был не закаленным в жестоких сватках воином, а потерянным ребенком, с надеждой цепляющимся за старшего.

— Не этими ли руками ты обнимал родителей, писал экзамены в Университете, принес Фрозенблейдам первое место на Дне совершеннолетия, а Исналору немало побед? Не ими ли сотворил множество прекрасного оружия и украшений, играл на лире и виоле, рвал спелые яблоки в саду?

Наль опустил голову, рассматривая видимые и невидимые знаки, что оставило на его руках время.

— Этими руками, — сдавленно проговорил он, — я согревал ее ладони в час зимней встречи под хвостатой звездой, плел ей венки из цветов, носил на пальце обручальное кольцо, и пальцы наши сплетались в обещании.

Он поднял глухо разгорающийся отчаянием воспаленный взгляд на прапрадеда.

— И это тоже часть тебя. Не отвергай ее. Пока душа болит, как свежая рана, это нужно просто переждать, не насилуя себя вынужденным принятием, но и не отторгая. Просто живи. Дай разумный выход боли, если нужно, а потом поднимайся и иди дальше.

— Болит… будто с души содрана кожа.

— Дыши. Ты жив.

— Я все понимаю… умом.

— Поймешь и сердцем. Это не означает, что боль уйдет, но однажды обнаружишь, что можешь принять все части себя. Это твое, горячее чистое сердце и твои ясные глаза, которые ты унаследовал от отца.

* * *

— Вы звали, господин. — Помощница камерария с поклоном остановилась у дверей.

Сидящий в выдвинутом на середину покоев кресле Наль поднял руку, показывая сверкнувшее золотом и серебром кольцо с резными самоцветами.