Дюна
Шрифт:
В северной зоне на высоте более двух с половиной тысяч метров росло редкое растение. Из его длинного трубчатого корня можно было получить до поллитра воды. Кроме него существовали и другие формы пустынной растительности, наиболее выносливые из них, похоже, могли прижиться в углублениях, заполненных рососборниками.
Потом Каинз увидел соляное озеро.
Его махолет, летевший через блед от одной станции к другой, попал в песчаную бурю и сбился с курса. Когда буря стихла, перед ним открылась огромная овальная впадина, не менее трехсот километров в длину, сияющая ослепительный белизной. Каинз приземлился и исследовал вылизанную бурей поверхность.
Соль.
Теперь он больше не сомневался.
На Аракисе была открытая вода — когда-то давно. Теперь он по-другому начал относиться к рассказам о сухих колодцах, в которых появлялись тонкие струйки воды: вода появлялась, исчезала и никогда не возвращалась.
Новоиспеченные лимнологи из вольнаибов принялись за дело: основным предметом их исследований стали маленькие кожистые чешуйки, попадавшиеся иногда в пряной массе после взрыва. Вольнаибский фольклор приписывал их мифическому «пескокарпу». Факты накапливались, и история с таинственной песчаной рыбой начала проясняться: некое существо блокировало в карманах из пористых пород воду с температурой ниже 280 градусов (по абсолютной шкале).
Эти водяные воришки миллионами погибали при каждом взрыве пряностей. Их мог убить пятиградусный перепад температур. Немногие оставшиеся в живых впадали в состояние, близкое к спячке, чтобы через шесть лет проснуться маленькими, около трех метров длиной, песчаными червями. Только единицам из них удавалось избежать своих прожорливых старших собратьев и пред-пряных водных карманов и достичь зрелости, превратившись в настоящих шай-хулудов. (Вода для шай-хулуда — страшный яд. Вольнаибы давно пользовались этим в ритуале «потопления оглушенного червя» для получения пробуждающего сознание наркотика, который они называли Водой Жизни. «Оглушенный червь» — это примитивная форма шай-хулуда, достигшего только около девяти метров в длину.)
Таким образом, прояснились взаимосвязи: маленьких творилок с предпряной массой, маленьких творилок с шай-хулудами, шай-хулудов с разбрасыванием по поверхности пустыни пряностей, в которых жили микроскопические существа, так называемый песчаный планктон. Песчаный планктон, пища для шай-хулудов, рос, взрослел и превращался в маленьких творилок.
Разобравшись с этими основополагающими взаимосвязями, Каинз и его люди переключили свое внимание на микроэкологию. Прежде всего климат: песчаная поверхность часто нагревалась до температуры 344–350 градусов (по абсолютной шкале). В тридцати сантиметрах под землей могло быть холоднее на 55 градусов, а в тридцати сантиметрах над поверхностью земли — на 25 градусов. Листья или глубокая тень могли обеспечить охлаждение еще на 18 градусов. Наконец, питательные вещества: песок на Аракисе — это в основном продукт выделения песчаных червей; всепроникающая пыль образовывалась постоянными поверхностными смещениями, «засолением» песка. Крупные песчинки находились на подветренной стороне дюн. Наветренная сторона была ровной и плотной. Старые дюны были желтого цвета (оксидированные), молодые — цвета скал, на которых они возникли, — обычно серого.
Первые посадки стали делать на подветренных склонах старых дюн. Начальной задачей было получение минимального растительного покрова вроде мхов — только для того, чтобы прикрыть и связать дюны, лишить ветер его основного оружия — крупных песчинок.
Глубоко на юге, подальше от харконненских наблюдателей, расположились адаптивные зоны. Специальные травы были высажены сначала на подветреной стороне некоторых дюн, стоящих на пути основных (западных) ветров. Если наветренная сторона была закреплена, то подветренная сторона вырастала все выше и выше, а вместе с ней росли и травы. Таким образом были получены гигантские сифы (длинные дюны с извилистым гребнем), высотой более полутора километров.
Когда дюнные барьеры достигли достаточной высоты, началось засаживание подветренных склонов более сильными травами. Ширина каждой закрепленой таким образом структуры у основания была в шесть раз больше высоты.
Теперь подошла очередь растений с более разветвленной корневой системой: сначала однолетние (амарант, бархотник), потом шотландские Метелки, низкорослые люпины, ползучий эвкалипт (вид, специально выведенный для северных областей Каладана), карликовый тамариск, прибрежная сосна; потом собственно пустынные растения: канделилла, сагуаро, бис-нага, бочковидный кактус Там, где шло приживание, высаживалась верблюжья колючка, луковичная трава, гоби-травы, дикая люцерна. Потом занялись животным миром — теми видами, которые умеют рыть норы, чтобы обеспечить движение почвы и насыщение ее воздухом: полосатая лисица, сумчатая мышь, пустынный заяц, песчаная черепаха… и хищники, которые следили бы за ними: пустынный коршун, карликовая сова, орел, пустынная сова; и насекомые для заполнения прочих ниш: скорпионы, многоножки, пауки, дикие осы, мухи… и, чтобы не дать им слишком размножиться, — пустынная летучая мышь.
И наконец, решающий эксперимент: финиковые пальмы, хлопок, дыни, кофе, лекарственные растения — всего было отобрано более двухсот растений для пробы и проверки на приспособляемость.
«Экологически безграмотный человек не понимает в экосистеме главного, — говорил Каинз, — того, что это система. Система! Система поддерживает определенное течение жизни, которое может быть нарушено неправильным строением одной-единственной ниши! Если система основана на порядке, то обеспечивается плавное перетекание из одной точки в другую. Когда что-то преграждает это течение, порядок рушится. Неспециалист может не заметить нарушение порядка и не видеть его до тех пор, пока не будет уже слишком поздно. Вот почему важнейшей задачей экологии является понимание последствий своей деятельности». Удалось ли им создать систему? Каинз и его люди наблюдали и ждали. Теперь вольнаибы понимали, откуда берется неопределенность в предсказаном им пятисотлетнем сроке.
Потом из пальмовых рощ пришло донесение: новые формы жизни оказались ядом для песчаного планктона. Причина — протеиновая несовместимость. Нельзя было допустить, чтобы отравленная вода включилась в круговорот аракианской жизни. Зона посадок была перекрыта так, чтобы даже шай-хулуд не мог проникнуть туда.
Каинз лично отправился осмотреть пальмы — путь длиной в двадцать бил (конечно же, в паланкине, как раненый или Преподобная Мать, потому что он так никогда и не стал дюнным всадником). Он обследовал зараженную область (вонь там стояла до небес!) и вернулся с решением, спасительным для Аракиса.
Добавление в почву сернистых и азотистых соединений превратило отравленный заповедник в пышный оазис. Растительная жизнь возродилась по воле человека!
«Приведет ли это к сокращению намеченных сроков?» — спросили вольнаибы.
Каинз вернулся к своим планетарным расчетам. Именно тогда были уточнены параметры воздушных ловушек. Он накидывал щедрые поправки, зная, что вопросы экологии нельзя заключать в жесткие рамки. Некоторую часть растительного покрова пришлось использовать для закрепления дюн. Другую — как пищу для людей и животных, для улавливания влаги корневой системой и обеспечения водой близлежащих, выжженных солнцем территорий. На карту нанесли блуждающие области пониженной температуры в открытом бледе. Даже шай-хулуду нашлось место в этих расчетах. Ни в коем случае нельзя было допустить его полного истребления, иначе погибнет вся пряная сокровищница. Кроме того, его пищеварительная система являлась гигантской фабрикой: концентрированные альдегиды и кислоты были мощнейшим источником кислорода. Средний червь (около двухсот метров в длину) выделял в атмосферу столько же кислорода, сколько десять квадратных километров растительной массы в процессе фотосинтеза.
Еще нужно было считаться с Гильдией. Взятки пряностями, которые давались ей за отсутствие над планетой спутников слежения за погодой и других систем наблюдения за поверхностью, достигали колоссальных размеров.
Нельзя было забывать и о вольнаибах с их воздушными ловушками и поселениями, неравномерно разбросанными вокруг водохранилищ. О вольнаибах, с усвоенной ими экологической грамотностью и мечтой об огромных пространствах Аракиса, превращающихся сперва в прерии, а потом в леса.
Из расчетов и схем появились цифры. Каинз доложил о них. Три процента. Если они сумеют вовлечь три процента зеленого массива Аракиса в процесс обмена углеродообразующими компонентами, то они запустят саморегулируемую систему.
«Но сколько времени потребуется на это?» — не унимались вольнаибы.
«Ах, вот вы о чем! Порядка трехсот пятидесяти лет».
Итак, этот умма с самого начала говорил правду: желанный день не наступит ни при жизни ныне живущих, ни при жизни их потомков до восьмого колена, но он все же наступит.