Дюна
Шрифт:
«Теперь скорбь моя тяжелей, чем море песка, — думала она. — Этот мир освободил меня от всего, кроме обязанности жить — жить для моего юного герцога и дочери, которая должна появиться на свет».
Карабкаясь рядом с сыном, Джессика чувствовала, как песок словно цепляется за ноги, не пуская вперед. Она взглянула на север, на горную гряду. Далекий силуэт скалы походил на древний морской корабль, ярко очерченный звездным светом. Длинное его туловище покоилось на невидимой волне, вздымая вверх остатки мачт, дымовые трубы, прогнувшиеся на концах. Над скалами струился оранжевый свет, перемежающийся пурпурными сполохами. Джессика содрогнулась: «Опять! Опять этот пронзительный цвет! Будто в древней морской битве…»
Она застыла на месте, созерцая картину уничтожения «корабля», над которым поднимались, точно огненные глаза, красные круги света.
— Джетфлеры и ласганы, — сказала Джессика.
Слева от них поднялась грязно-красная луна, первая луна Арраки, и они разглядели облако пыли, сопровождающее чье-то движение через пустыню.
— Должно быть, за нами охотятся топтеры Харконненов, — сказал Пол. — Судя по тому, как рьяно они прочесывают пустыню, они уверены, что смогут уничтожить здесь все, как уничтожают гнездо насекомых.
— Или гнездо Атридесов, — добавила Джессика.
— Будем прятаться, — решил Пол. — Пойдем к югу, держась в тени скал. Если нас заметят на открытом пространстве… — Он оглянулся и поправил мешок за плечами. — Они уничтожают все, что движется.
В то же мгновение послышался гул орнитоптеров и показались их силуэты, летящие прямо над беглецами.
Однажды мой отец сказал мне, что истинность лежит в основе едва ли не всех критериев. «Нечто не может возникнуть из ничего», — сказал он. Мысль эта очень глубока, если учитывать всю глубину смысла, которая может быть вложена в неоднозначное понятие истины.
— Я всегда гордился своим умением видеть истинную суть вещей, — сказал Зуфир Хават. — Это основное для ментата. В нем никогда не прекращается процесс анализа данных.
По мере того как он говорил, его иссеченное морщинами лицо четче вырисовывалось в предрассветной мгле. Его губы с пятнами сафо были плотно сжаты и испещрены поперечными морщинами.
Сидевший напротив него человек в широкой одежде никак не реагировал на слова Хавата. Оба они были укрыты скалой, нависшей над мрачной широкой расщелиной. Заря лениво разливалась над неровной линией хребтов, трогая своими розовыми пальцами все, что попадалось на ее пути. Сухой ночной воздух пронизывал насквозь. Обычно перед рассветом начинал дуть теплый ветер, но сейчас было холодно. Хават слышал, как стучат зубы у сидящих за его спиной воинов — нескольких человек, оставшихся от его отряда.
Человек, сидящий на корточках перед Хаватом, был Свободный, он пришел в низину с первым светом неверной зари, заигравшим на дюнах и окрасившим песок в розовые тона. Движения его были почти неуловимыми.
Свободный, погрузив палец в песок, нарисовал фигуру, напоминающую шар, изнутри пронзенный стрелкой.
— Много патрулей Харконненов, — произнес он и указал рукой в сторону хребтов, с которых спустился Хават с людьми.
Хават кивнул: «Да, много». Но он еще не знал, чего хотели Свободные, и это мучило его. Качества ментата должны были помочь ему увидеть причины.
Это была самая страшная ночь в жизни Хавата. Он был в деревне Тсимпо, форпосте бывшей столицы Картага, когда пришло сообщение о нападении. Вначале он подумал: «Харконнены хотят нас испытать». Но сообщение следовало за сообщением с быстротой ветра: «У Картага высадилось два легиона! Пять легионов — пятьдесят бригад — атакуют главную базу герцога на Арраки! Еще один легион высадился у Арсунта! Две боевые бригады у Сплинтеред-рок…»
Потом сообщения стали более подробными: среди нападающих два легиона сардукаров! И становилось все яснее и яснее, что инициаторам нападения совершенно точно было известно, какую армию следовало сюда послать. Превосходная осведомленность!
Ярость Хавата разгорелась до такой степени, что поставила под вопрос его способности ментата. Масштабы нападения оглушили его, он воспринял их почти физически — как предательский удар неслыханной силы. Теперь, прячась под выступом скалы в пустыне, он зябко кутался в тунику, будто она могла защитить его от ужаса происшедшего.
«Масштабы нападения…»
Он ожидал, что враги используют против них один из лихтеров Союза — эти лихтеры регулярно прилетали на Арраки за грузом спайса. Великие дома нередко нанимали такие псевдолихтеры для набегов на территорию противника. Хават мог ожидать нападения самое большее десяти бригад.
Но, согласно последним данным, на Арраки опустилось уже более двух тысяч кораблей — не только лихтеров, но и фрегатов, мониторов, разведчиков, транспортных судов. Они доставили более сотни бригад — десять легионов…
Стоимость подобного нападения равнялась доходу от продажи спайса с планеты Арраки за пятьдесят лет.
«Я не разгадал намерений барона, — казнил себя Хават. — Я подвел моего герцога…»
Потом он узнал о факте предательства. Он не сомневался в виновности леди Джессики — все известные ему факты подтверждали это.
«И почему я не убил эту ведьму, Бене Гессерит, когда я мог это сделать? — негодовал он. — Я не успокоюсь до тех пор, пока не задушу ее своими руками!»
— Ваш человек, по имени Гурни Хэллек, и его люди нашли убежище у наших друзей — контрабандистов, — сообщил Хавату Свободный.
«Значит, Гурни сможет покинуть планету Арраки. Но спасутся не все…»
Хават оглянулся на группу людей, сидящих у него за спиной. Эту ночь он начал с тремя сотнями лучших своих людей. Сейчас их осталось ровно двадцать, и половина была ранена. Многие из них спали, растянувшись на песке, под прикрытием скалы. Их последний топтер, который они использовали для перевозки раненых, отказал перед самым рассветом. Они разрезали топтер на куски, закопали части в песок, а потом спустились в это укромное место на краю равнины.
Хават высчитал, что они находятся примерно в двухстах километрах к югу от столицы планеты — города Арракина. Главный путь между общинными сьетчами и Защитной стеной проходил где-то южнее.
Сидящий против Хавата Свободный откинул капюшон и верхнюю часть стилсьюта, открыв бороду и волосы песочного цвета, убегавшие назад от высокого лба. Борода и усы были перепачканы и примяты зажимом носовой трубки. Глаза были густо-синего цвета, как у всех, кто употребляет в пищу спайс.
Свободный поправил зажимы и потер шрам у носа:
— Если пойдете этой ночью через ущелье, защитными полями лучше не пользоваться. В стене есть пролом… — Повернувшись на каблуках к югу, он показал на него рукой. — Вон там! За стеной начинаются открытые пески. Поля могут привлечь… — Поколебавшись, он докончил: —… червя. Они здесь не часто появляются, но поле обязательно привлечет одного из них.
«Он сказал «червя», — подумал Хават, — а собирался сказать что-то другое. Что? И чего он хочет от нас?» Хават вздохнул. Он не помнил, чтобы чувствовал себя когда-нибудь таким усталым: даже возбудительные таблетки не помогали. Будь они прокляты, эти сардукары!