Чтение онлайн

Когда 6-го вечером она впервые рассказала мне о своем плане, я отругал ее, настолько велико было мое нежелание куда-либо ехать. Но Людмила не из слабонервных, она спокойно и резко ответила мне: "Лучше ты умрешь на моих руках, чем от скальпеля запуганного хирурга или от руки какого-нибудь поганого опера!!! У нас есть возможность лечиться в хороших, а главное - спокойных условиях, где для врачей ты будешь только пациентом, а не гонимым политиком. Ты прав, что у нас сильные врачи, но наши кретины из правоохранительных органов, к сожалению, пока еще сильнее!" Я не знал, что возразить. Прожив с женой почти 20 лет, я никогда прежде не видел ее такой отчаянной и самоотверженной, сверхволевой. Ее решительность убедила меня. Еще минута - и мои возражения ушли прочь. В самом деле, подумалось мне, я не застрахован от повторения провокаций со стороны Скуратовых и Куликовых (цену этим господам я хорошо знал), а если сейчас со мной что-то случится, я так и уйду из жизни оболганным и затравленным на радость моим врагам. Нет, во имя будущего я обязан выжить и бороться!

Впереди меня ожидала тревожная ночь, полная раздумий и неизвестности, волнений за дочь, которой предстояло остаться в Петербурге и ничего не знать о нашем отлете.

Жена начала поступать строго по своей программе действий, ведомой ей одной. Накормив меня сырниками собственного приготовления и напоив клюквенным морсом, уже ближе к полуночи она ушла домой. В ту ночь она заперла меня в палате и унесла ключ с собой. Для экстренной связи у меня имелся радиотелефон.

В тот период за Людмилой велось активное "наружное" наблюдение, телефоны прослушивались, и вся наша жизнь тех дней была пропитана бесконечной всепроникающей слежкой, внедрением стукачей в наше окружение.

Для сохранения конфиденциальности своего плана Людмила вспомнила все те детективные и шпионские книги, что читала в молодости.

Очень верным оказался ее выбор дня вылета - 7 ноября, когда все, кого мог заинтересовать мой отъезд, праздновали свой традиционный коммунистический праздник - день большевистского переворота и скорее всего пьянствовали.

Людмила сумела дезориентировать и наружное наблюдение: через прослушиваемые телефоны она назначила знакомым встречи и на 7-е, и на 8-е в разных районах Петербурга. А кого-то даже пригласила в гости - на день рождения дочери (16-летие!). Все переговоры с финской компанией, аэропортом и нашими парижскими друзьями о вылете она вела с "незасвеченных" телефонов. И это дало свой результат.

Вместе с тем в Петербурге о вылете знало достаточно много людей - кроме меня, жены и наших друзей ряд сотрудников аэропорта "Пулково", руководитель станции "Скорой помощи", кое-кто из врачей Военно-медицинской академии. Всех их потом будут допрашивать - почему знали, но не донесли!

Моя дочь, родители жены, дальние и близкие родственники - все они пребывали в неведении, всем им Людмила говорила, что проведет выходные дни у меня в Военно-медицинской академии. Они узнали о нашем отбытии во Францию только 10 ноября, когда в СМИ поднялся шум. Дочь Ксения, привыкшая к тому времени к самым причудливым поворотам в судьбе семьи, нисколько не удивилась сноровке матери. "Мама, вы действительно в Париже?" - невозмутимо спросила Ксения 10-го и, получив положительный ответ, справилась, в безопасности ли я во французской столице. Людмила обнадежила ее. В тот же день Людмила успокоила и всех наших родственников.

Лишь к 4 утра в ту драматическую ночь отошел я ко сну. Во сне мучили кошмары - кто-то гнался за мной, а я безнадежно опаздывал на поезд, который на моих глазах уходил со станции, и мною овладевало чувство безысходности.

Тревожный сон был прерван женой - уже в 6 утра 7 ноября она приехала в больницу, разбудила меня и предложила выпить чашку чая перед началом самого ответственного этапа моей эвакуации.

Неспешная беседа, недосказанность фраз и упование на Господа - таким был наш диалог в то утро. Диалог людей, идущих на смертельный риск во имя спасения своей чести и достоинства.

Около 8 утра в палате появился главный врач академии Юрий Шевченко, который стал за последние недели почти родным для нас человеком, оградил как мог от неприятностей и готов был, кажется, пожертвовать собой ради жизни пациента. Еще накануне мы с Людмилой написали ему ходатайство о досрочном прекращении моего лечения в академии, не желая подставлять этого настоящего Человека и Врача и его коллег. Жена отдельно дала ему расписку в том, что берет на себя всю ответственность за мою транспортировку за границу и продолжение лечения за счет собственных средств.

Осмотрев меня, главврач одобрил выписку и передал Людмиле историю болезни (латынь, применяемая медиками при диагностировании болезни и назначении рецептуры, облегчила впоследствии работу французских кардиологов). Мы тепло попрощались. Дежуривший в то утро медперсонал думал, что жена забирает меня домой в связи с праздником.

Около 9 утра в палату принесли носилки, меня спустили во внутренний двор и погрузили в "скорую".

К 10 часам - времени, когда обычно Людмилу начинала пасти "наружка", - мы уже прибыли в аэропорт. "Скорую" со мной пропустили на летное поле, а Людмила вместе с нашими документами, деньгами и двумя небольшими сумками прошла в зал вылета для прохождения таможенного и паспортного контроля.

Таможенники сочувственно отнеслись к нам и предложили было пройти сугубо формальный контроль, однако жена настояла на полномасштабном досмотре предъявила наши декларации о вывозе 8.000 долларов США и пропустила сумки через видеоконтроль. Мы не хотели, чтобы потом сплетничали о незаконном вывозе чего-либо ценного, да и подставлять ребят не хотелось. Людмила как в воду глядела - когда она возвратилась из Парижа, работники аэропорта и таможни рассказали ей о тех допросах, которым их подвергли, и поблагодарили ее за предусмотрительность.

Паспортный контроль - и тоже без эксцессов. Людмила решила отказаться от использования своего дипломатического паспорта (положен по статусу депутату парламента), и пограничники проверяли наши обычные загранпаспорта. Они были в полном порядке, с годовыми визами, но ощущение тревоги все еще не покидало Людмилу - коммунистический режим наплодил много стукачей. Тем приятнее было потом узнать, что никто из десятков людей, видевших тогда нас в аэропорту, не позвонил куда следует.

Когда Людмила прошла контроль, я был уже возле нашего миниатюрного самолетика, в карете "скорой". Ее появление придало мне новые силы, и я поднялся с носилок, чтобы выйти наружу и подышать свежим воздухом. Как поет Пугачева, на душе у меня тихо падал снег, а аэропорт все больше погружался в снежную пелену, но грязь превращала этот чудный белый снег в серую мякоть. Погода, как нельзя кстати, отражала в то утро мое душевное смятение.

Тем временем шла рутинная техническая подготовка самолета к дальнему беспосадочному перелету: туда-сюда сновали электрики и прочие техники предполетной эксплуатации, "снеговики" неспешно бороздили летное поле, керосиновоз проехал на заправку самолета.

Технический персонал совмещал свою работу с любопытством по отношению ко мне. То и дело ко мне подходили служащие аэропорта, здоровались, желали скорейшего выздоровления. Некоторые поздравляли с праздником 7 ноября, хотя было видно, что они считают этот день праздником исключительно по инерции, запутавшись в кутерьме разнообразных трактовок смысла данного нам историей выходного дня.

Наконец пришло время посадки в самолет. Экипаж состоял всего из трех человек - пилота, штурмана и врача-кардиолога. Все они находились в прекрасном расположении духа, жаждали полета и излучали оптимизм. Пилот скрупулезно проверял все приборы и системы связи. Экипаж, естественно, не ведал, кого они должны транспортировать в Париж и почему.

Повалил мокрый снег, и диспетчеры отложили наш рейс, что мгновенно отразилось на самочувствии Людмилы, решившей, что это неспроста. Было видно, как она занервничала. Я же был спокоен и покорился судьбе. Странно, но волнения я действительно не испытывал.