Чтение онлайн

До сих пор мы обсуждали некоторые точки соприкосновения дзен-буддизма и психоанализа, говорящие об их близости. Но сравнение этих направлений полностью может считаться удовлетворительным лишь в том случае, если мы прямо обратимся к центральному пункту дзен, просветлению, и к центральному пункту психоанализа — преодолению репрессии, трансформации бессознательного в сознательное.

Подведем итог сказанному выше относительно последней проблемы. Цель психоанализа — сделать бессознательное сознательным. Однако субстантивация сознания и бессознательного означает принятие слов за некие реальности. Нам следует держаться того, что сознательное и бессознательное — это функции, а не место или содержание. Тогда мы, собственно, можем говорить лишь о меньшей или большей степени подавления, то есть о степени осознания того опыта, которому удается проходить сквозь социальные фильтры языка, логики и содержания. В той мере, в какой я избавляюсь от этих фильтров и ощущаю себя универсальным человеком, иначе говоря, по мере уменьшения репрессии, я могу прикоснуться к глубочайшим источникам, лежащим внутри меня самого, то есть ко всему человечеству. Если подавление снято целиком, то бессознательного, противостоящего сознанию, больше нет; есть прямой, непосредственный опыт. Насколько я не чужд себе самому, настолько никто и ничто мне не чуждо. Более того, мое восприятие мира ложно ровно настолько, насколько я отчужден от себя самого, а мое «бессознательное» обособлено от моего сознания (то есть Я как целостный человек отделен от Я как социального человека). Оно ложно, во-первых, за счет паратаксических искажений (перенос): восприятие другой личности осуществляется моим целостным Я, но расколотым, инфантильным Я, а потому другая личность предстает не такой, какова она есть на самом деле, а в качестве некой значимой личности моего детства.

Во-вторых, при репрессии мир воспринимается ложным сознанием. Человек не усматривает подлинно сущее, а налагает на него свои мысленные образы, он видит вещи в свете своих фантазий, а не в их реальности. Его страсти и тревоги созидаются искажающей завесой мысленных образов. Вместо того чтобы воспринимать вещи и людей, в состоянии репрессии человек воспринимает лишь продукты церебрации… Ему кажется, что он соприкасается с миром, но это иллюзия, поскольку соприкасается он лишь со словами. Паратаксическое искажение, ложное сознание и церебрация не представляют собой каких-то четко разграниченных модусов нереального: это различные, но частично накладывающиеся друг на друга грани одного феномена. Нереальное существует до тех пор, пока универсальный человек отделен от социального. Когда мы говорим, что личность, живущая в состоянии репрессии, является отчужденной, мы лишь описываем тот же феномен другими словами. Человек проецирует свои мысли и чувства на объекты, а потому не ощущает себя субъектом собственных чувств; он управляем объектами, заряженными его чувствами.

Противоположностью отчужденного, искаженного, паратаксического, ложного, церебрального опыта является непосредственное, прямое, целостное уловление мира, которым наделен ребенок — до того, как благодаря усилиям образования эта форма опыта претерпела изменения. Для новорожденного еще нет обособления Я от не-Я. Такое отделение происходит постепенно, и конечным его результатом является сформированное Я ребенка. Но и после этого ему еще свойственно относительно непосредственное и спонтанное восприятие мира. Играя с мячом, он видит его в движении, он полностью захвачен этим опытом, а потому способен вновь и вновь предаваться ему с непрестанной радостью. Взрослому также кажется, что он видит катящийся мяч. Это бесспорно, ведь он видит объект-мяч, катящийся по объекту-полу. Но как раз катящегося мяча он не видит. Он мыслит мяч и поверхность пола. Говоря «мяч катится», он утверждает только следующее: а) свое знание того, что круглый объект называется «мяч»; б) свое знание того, что круглые объекты при толчке катятся по ровной поверхности. Его глаза служат подтверждению такого знания и дают ему возможность безопасного пребывания в мире.

Не-репрессивное состояние вновь дает непосредственное, неискаженное схватывание реальности, детскую простоту и спонтанность. Однако, пройдя через процесс отчуждения, через развитие интеллекта, не-репрессивное состояние после возврата к невинности оказывается на более высокой ступени. Возвращение к невинности возможно лишь после ее утраты.

Эта идея получила самое яркое выражение в ветхозаветной истории грехопадения и в пророческом учении о мессии. Согласно библейской истории, человек оказывается в состоянии недифференцированного единства в райском саду. Здесь нет сознания, нет дифференциации, нет выбора, нет свободы и греха. Человек является частью природы, он не осознает дистанции между собой и природой. Это состояние изначального, до-индивидуального единства разрывается первым актом выбора — первым актом неподчинения и свободы. Действие ведет к появлению сознания. Человек отдает себе отчет в себе самом, в своей обособленности от женщины — Евы, — от природы, от животных и от земли. Опыт обособленности вызывает у него чувство стыда — точно так же мы до сих пор чувствуем стыд (пусть бессознательный), когда чувствуем свою обособленность от других. Человек покинул сад Эдема, и с этого момента начинается человеческая история. Он не может вернуться в первоначальное состояние гармонии, но все же способен стремиться к новому состоянию гармонии, полностью развивая свой разум, свою объективность, совесть, любовь — чтобы, как говорили пророки, «земля полнилась знанием Бога, подобно тому как полон воды океан». В мессианской концепции истории есть то место, в котором произойдет это развитие от до-индивидуальной, до-сознательной гармонии к гармонии новой, основанной на расширении и совершенствовании процесса развития разума. Это новое состояние гармонии называется мессианским временем, в котором исчезнут конфликты между человеком и природой, человеком и человеком, в котором пустыня сделается плодоносной долиной, ягненок и волк возлягут рядом, а мечи будут перекованы на орала. Мессианское время есть время сада Эдема, и все же оно противостоит ему: единство, непосредственность, целостность принадлежат здесь полностью развитому человеку, сделавшемуся вновь ребенком — но и переросшим детство.

Та же идея получила развитие в Новом Завете: «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» [71] . Смысл речения ясен: нам нужно снова стать детьми, нужно обрести опыт творческого, неотчужденного понимания мира; и все же, став детьми, мы оказываемся не детьми, но полностью развитыми взрослыми. Тогда мы приходим к опыту, который следующим образом описан в Новом Завете: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» [72] .

«Осознать бессознательное» — это значит преодолеть репрессию и отчужденность от себя самого, а тем самым и от другого. Это означает пробуждение, сбрасывание с себя покрова иллюзий, фикций, лжи, восприятие реальности такой, как она есть. Пробудившийся — это освобожденный человек, свободу которого более не ограничивают ни другие, ни он сам. Осознание ранее неосознававшегося представляет собой внутреннюю революцию в человеке. Это подлинное пробуждение, лежащее в основании как интеллектуального творчества, так и непосредственной интуиции. Ложь возможна только при отчужденности, когда реальность воспринимается лишь посредством мысли. В состоянии открытости реальному, которая приходит вместе с пробуждением, ложь невозможна, так как она расплавляется силою совершенного опыта. В конечном счете, осознать бессознательное — значит жить по истине. Реальность уже не отчуждена; я открыт ей; я предоставляю ей быть такой, как она есть; следовательно, и мой ответ на нее «истинен».

Эта цель — непосредственное, полное схватывание реальности — является целью дзен. Так как в этой книге представлена позиция доктора Судзуки относительно бессознательного, я могу сослаться на его рассуждения, проясняя далее связь между психоаналитической и дзен-буддистской концепциями бессознательного.

Прежде всего, следует вновь указать на терминологическую трудность, которая, как мне кажется, без нужды усложняет проблему: субстантивация сознания и бессознательного подменяет функциональные термины, то есть большее или меньшее осознание опыта целостного человека. Если мы освободимся от таких терминологических затруднений, то нам будет легче разглядеть связь между истинным смыслом осознания бессознательного и идеей просветления.

«Подход дзен заключается в том, чтобы прямо войти в сам объект и увидеть его как бы изнутри» [73] . Этот способ непосредственного уловления реальности «может быть также назван волевым или творческим». Судзуки говорит затем об этом источнике творчества как о «бессознательном дзен», а потом добавляет: «Бессознательное есть нечто, что нужно чувствовать, причем не в обыденном, но в первичном, фундаментальном смысле слова». В данной формулировке бессознательное выступает как царство внутри личности, которое выходит за ее пределы; как говорит далее Судзуки, «чувство бессознательного является… фундаментальным и первичным». Переводя это высказывание на язык функциональных терминов, я говорил бы не о чувстве бессознательного (как некой субстанции), но, скорее, об осознании глубокой и не конвенционализированной сферы опыта. Иными словами, об уменьшении уровня репрессии, а тем самым о редукции паратаксического искажения, проекций образов и церебрации реальности. Где Судзуки говорит о человеке дзен как о том, кто «непосредственно соучаствует в великом бессознательном», там я предпочитаю следующую формулировку: осознание своей собственной реальности, а также реальности мира во всей ее глубине и незавуалированности. Чуть дальше Судзуки пользуется тем же функциональным языком: «На деле оно (бессознательное] представляет собой самое близкое нам, интимное, и уже в силу такой интимности трудноуловимо, подобно тому как глаз не видит себя самого. Поэтому осознание бессознательного требует специальной тренировки ума» Судзуки выбирает здесь формулировку, которая в точности соответствует психоаналитической: целью является осознание бессознательного, и, для того чтобы достичь ее, необходима специальная тренировка сознания. Предполагается ли тем самым тождество целей дзен-буддизма и психоанализа, сводятся ли различия только к разработанным ими способам тренировки сознания?

Перед тем как ответить на этот вопрос, я хотел бы обсудить еще несколько заслуживающих прояснения моментов.

Доктор Судзуки в представленной в этой книге работе обращается к той же проблеме, которая была обозначена мною выше при обсуждении психоаналитической концепции, а именно об отношениях между познанием и состоянием невинности. То, что на библейском языке называется утратой «невинности» путем обретения «познания», в дзен и вообще в буддизме именуется «аффективным заражением» (хлеша) или «вмешательством сознательного ума, подчиненного интеллекту» (виджняна). Термин «интеллект» ставит перед нами очень важную проблему. Тождествен ли интеллект сознанию? Если да, то осознание бессознательного предполагало бы рост интеллекта, и, конечно, это вело бы к целям, прямо противоположным дзен. В таком случае цели психоанализа и дзен-буддизма были бы диаметрально противоположны: первый стремился бы исключительно к интеллектуальному познанию, второй — к его преодолению.

Необходимо заметить, что в начальный период своей деятельности, когда Фрейд еще верил в то, что информации, предоставленной психоаналитиком пациенту, достаточно для излечения последнего, он придерживался концепции интеллектуального познания как цели психоанализа. Следует также признать, что многие аналитики в своей практике до сих пор не вышли за рамки этой концепции, тогда как Фрейд никогда с полной ясностью не различал интеллектуальное познание и аффективный, целостный опыт, имеющий место в подлинном «работающем мышлении». И все же именно это опытное, а не интеллектуальное видение составляет цель психоанализа. Как я уже писал выше, осознавать, что я дышу, не означает мыслишь о своем дыхании. Отдавать себе отчет в движении собственной руки — это не мысль о движении. Напротив, стоит мне начать мыслишь о моем дыхании или о движении моей руки, и я уже не осознаю их. То же самое можно сказать о моем осознании цветка или личности, моего опыта радости, любви или мира. Для всякого истинного инсайта в психоанализе характерно то, что он не формулируется в виде мысли, тогда как для всякого плохого анализа характерны формулировки «инсайта» с помощью сложных теорий, не имеющих ничего общего с непосредственным опытом. Аутентичный психоаналитический инсайт приходит неожиданно; он возникает без принуждения, даже без предварительного размышления. Он берет свое начало, как говорят японцы, не в уме, а в животе. Невозможна адекватная словесная формулировка инсайта, он ускользает от всяких попыток такого рода. Тем не менее инсайт реален и осознаваем, он изменяет испытавшую его личность.

Непосредственное схватывание мира ребенком предсознательно; тут еще не получило полного развития объективное осмысление реальности, отличение ее от Я. В этом состоянии «бессознательное инстинктивно, оно не выходит за пределы того, что наличествует у животных или детей. Бессознательное зрелого человека таким быть не может». На пути от примитивной бессознательности к самосознанию мир воспринимается как отчужденный в силу раскола между субъектом и объектом, обособления универсального человека от социального, сознания от бессознательного. Однако, чем более подготовлено сознание к самораскрытию, к ослаблению трех фильтров, тем меньше разрыв между сознанием и бессознательным. Вместе с полным его исчезновением возникает прямой дорефлексивный опыт сознания — как раз тот опыт, который существует без интеллектуального познания и рефлексии. Спиноза называл его высшей формой познания, интуицией; Судзуки описывает такое познание как способ «прямого вхождения в сам объект, чтобы увидеть его как он есть, изнутри». Это волевой или творческий путь видения реальности. В этом опыте непосредственного, нерефлективного схватывания человек становится «творческим художником жизни», каковыми все мы являемся, хотя и позабыли об этом. «Каждое деяние человека [творческого художника жизни] является оригинальным, творческим, выражает его живую личность. Тут нет места условностям, конформизму, подавленной мотивации… У него нет Я, заключенного в клетку фрагментарного, ограниченного и изолированного эгоцентрического существования. Человек вышел из этой тюрьмы.»