Дзен футбола
Шрифт:
Говорят, Армстронг больше всего боялся I забыть исторические слова, которые Он про-* изнес, впервые ступив на чужую почву. И то:» оставленный им след исчезнет позже Земли и I вместе с Солнцем. Этим, однако, все и кончи-* лось.*
– Мы открыли Луну, - объясняют истори-* ки, - как викинги - Америку: преждевременно. •
Поэтому ни мы, ни они не знали, что делать I со своим достижением. Эта параллель даже точ- • нее, чем кажется на первый взгляд. Космос был» Новым Светом, где разыгрывался карамболь: уязвленной совести и подспудных страхов. В нашем больном воображении любые контакты с неземным разумом следовали земному сценарию: либо мы, либо они были индейцами. Хорошо зная, чем это кончится, мы все равно рвались в космос. Зачем?
В романе трезвого Лема вернувшийся со звезд герой говорит, что полет того бы не стоил, даже если б «мы привезли обратно восьминогого слона, изъясняющегося чистой алгеброй».
Об этом редко говорят вслух, но ведь можно догадаться, чего мы подспудно ждали. Космос послужил новым импульсом теологической фантазии. Когда философия исчерпала двадцатипяI тивековые попытки найти душе партнера, за де* ло взялись ученые. Не в силах вынести молча* ния неба, мы мечтали вынудить его к диалогу. J Не понятно, на что мы рассчитывали, что хоте-«ли сказать и что услышать, но ясно, что мы от-I правились в космос, надеясь выйти из себя. Бе* да в том, что мы не нашли там ничего такого,* ради чего бы это стоило делать. Кое-кто из ас-» тронавтов, правда, открыл Бога, но на Земле,* анев небе.* Для меня космический век закончился фоI тографией Марса. Первая «звезда» на вечер* нем небе, он нам никогда не давал покоя. Жи-I вя на третьей планете, мы невольно приписа-; ли второй - свою молодость, а четвертой - I свою старость. Эта фантастическая хроноло-I гия побуждала ученых искать на Марсе выми* рающих братьев по разуму. Так, астроном Ски-I апарелли составил подробную карту планеты с* несуществующими каналами. Маркони утверж* дал, что ему удалось поймать закодированный J радиосигнал марсиан. Поверив ему, американ* ское правительство объявило трехдневное ра-, диомолчание, но Марс его так и не прервал.; Куда успешнее действовали писатели. Алексей I Толстой даже устроил на Марсе пролетарскую; революцию. В его «Аэлите» меня больше всего* занимало меню бедных марсиан: дурно пахну* щее желе и опьяняющая жидкость с ароматом* цветов. В таком обеде легко узнать студень с* одеколоном, или, вспомнив «Петушки» Венич-* ки Ерофеева, - вымя с хересом…* Но, увидев драгоценный снимок, я понял, • что мы никогда не найдем на Марсе ни сорат-* ников, ни собутыльников, ни собеседников. Гля-* дя на безжизненный, лишенный тайны и вели-* чия, попросту - скучный, хоть и инопланетный! ландшафт, я впервые с тоской подумал: - Может, мы и правда - венец творения? И это значит, что нам не с кем разделить бре-; мя ответственности за разум, что помощи ждать неоткуда, что Земля - наш Родос, и нам не остается ничего другого, как прыгать - здесь, сей час, всегда.
И еще я подумал, как повезло нам с плане той: могла быть хуже. Примирившись с одиночеством, не только я - даже НАСА прекратила поиски внеземноп цивилизации. А без нее нам космос не нужен. Что еще не подразумевает конца космонавта ки. Напротив, созрев, она только сейчас и вхо дит в силу, принося нам каждый день новые сен сационные открытия, о которых газеты сооб щают мелким шрифтом между спортом и пого дой. Теперь, даже тогда, когда мы открываем новые планеты, им дают имена второстепен
S^SHLKOCMOCA
* ных богинь. Одно дело - покоряющая всех Ве-I нера, другое - Седна, известная только эскимо* сам и феминисткам. I Лично я оплакиваю романтику космической I эпопеи еще и потому, что ее гибель трагичес-" ки отразилась на моем любимом литературном J жанре - НФ. Когда из фантастики вычли на• уку, мы остались со сказкой - для детей любо* го возраста.
Характерно, что, уходя из вашингтонского Музея астронавтики, каждый посетитель уносит самый популярный сувенир космической эры: серебряный пакетик с мороженым для невесомости.
Вся тварь разумная скучает. I Пушкин*
х нельзя не заметить, трудно избежать,; невозможно забыть. Не замечая друг • друга, с невидящими глазами, жутко подвывая i неслышному голосу, они бредут по площадям и улицам планеты, одиноко приплясывая в такт тайному ритму, который им диктует обвившийся вокруг шеи серебристый божок с хвастливым именем ай-Под.
«Когда фирма «Sony», - рассказывает в своих мемуарах ее основатель, - выпустила первые плейеры, к ним прилагались две пары наушников».
«Музыка на двоих» считалась романтическим изобретением, вроде танго и алькова. Революция началась с того, что одна пара наушников оказалась лишней. Поющая машинка: явила себя безотказным протезом любви и «I дружбы, попутно разрешив проблему одиноче• ства. Экспансия портативности завершила по• беду технологии. I Теперь досуг никогда не бросает нас: теле• фон стал мобильным, компьютер - ручным, • кино - переносным, музыка - вездесущей, сов-I сем как воздух. Видать, мы страшно не доверя-I ем своей душе, если боимся остаться с ней на-; едине.; Давно одолев скуку дома, прогресс добил ее I на пленэре. В самом деле, где нам теперь ску-» чать? В небе? На земле? В метро? Разве что - • под водой. Но вот уже и в нашей душе поселилI ся водонепроницаемый приемник, который де; лится новостями, пока я намыливаюсь. • Что же тут плохого? И что хорошего в скуке? Увлекшись реальным телевидением, британ• ские продюсеры на три месяца переселили лон-I донскую семью в викторианский дом, устроенный; по последнему слову науки и техники 1900 года. t Больше, чем дровяная кухня и ручная стирка, не• счастных добровольцев угнетала беспросветная • скука. Всего век назад мы еще жили в активном за-; логе, сами добывая себе развлечения - как дичь; на охоте. Не сумев удовлетвориться самодельным • досугом (беседой, декламацией и музицировани-; ем), наши современники сбежали в настоящее - • они не вынесли встречи со скучным прошлым. •
Я понимаю их, когда вспоминаю свое раннее детство, пришедшееся на викторианский период советской власти. Скучнее всего мне было до* того, как я пошел в школу, потом уже было: страшно. Вроде бы одно должно исключать другое.
– Когда голодный, - сказал мне нью-йорк-; ский бездомный, - уже не скучно.
Но в юности я больше всего боялся скуки.; Особенно когда пристраивался к хвосту, чтобы» сдать пустые бутылки. О, это пугливое ожида-; ние праздника, который в любой момент грози-; ла сорвать табличка «Тары нет».
– И не надо!
– крикнут сегодня.
– Но не вчера!
– ответит седой ветеран очередей.
Ладно. Забыли, простили, проехали. Замяли, как тогда говорили, для ясности. Другое дело. что теперь я уже и сам не пойму, чего я их, оче редей, так боялся? Уставившись вместо стены в спину последнего, мы получали бесплатный урок медитации. Позволяя двигаться стоя, очередь мягко, как Будда, убеждала нас в том, что всего по-настоящему важного можно достичь либо везде, либо нигде.
Еще не поняв этого, кроме авоськи я всюду носил с собой тогдашний iPod - книжку, желательно влезающую в карман. Однако читать везI де - все равно, как есть что попало: пустые ка-J лории, ни уму, ни телу.* Уважать скуку я научился лишь тогда, когда I убедился, что труд, как и досуг, бывает невро• зом. Скука, третья ипостась духа, - профилак«тика психического здоровья. Скучающий челоJ век больше видит, слышит и понимает. Скука* стимулирует память, оживляет чувства, напрягаI ет нервы. На художника она действует освежа• юще, вроде электрошока. • Но чтобы вкусить от скуки, надо уйти от; соблазна, лучше всего - ногами. Забыв теле* фон и очистившись от прочей электронной* скверны, я люблю бродить по лесу - пока не? наскучит. Вот тогда и начинается самое инте* ресное. Для автора скука - предтворческое: состояние, не менее тревожное, чем предын? фарктное. I Как всякая пустота, скука - провокация ми-I розданию, которое торопится заполнить про* битую ею брешь. От нечего делать мы погружа; емся в лимб сознания, где самозарождаются, • как мыши от сырости, мысли и образы. Про-I сясь наружу, они теребят и колются, но ты • сдерживаешься, насколько хватает лени. Пи* сать надо лишь тогда, когда невмоготу от ску* ки. В этом ее благодать: она приносит себя в • жертву вдохновению. fc»****»***»*»**»**»******»*****»*!******»*»*^^»*!*^.*
…Шопенгауэр говорил, что животные не зна-* ют скуки, Бродский считал ее неизбежной,» Ницше видел в ней источник философии, я по-» лагаю, что нам поздно беспокоиться.;
А жаль, ибо скука аристократична, ее надо • заслужить у природы, как речь или прямохож- I дение. Разучившись пользоваться этим преиму-; ществом, мы возвращаемся на предыдущую -* пролетарскую - ступень эволюции. Взамен ску-* ки она дарит нам иллюзию полной занятости.*
– Мы вынуждены, - сказал циник, - убить I свободное время, чтобы оно не убило нас. •
ПАМЯТИ ТЕЛЕГРАММЫ
; 28 января 2006 года «Вестерн Юнион» I отправил последнюю телеграмму в Америке.
* Из газет
• I Г ервым найдя практическое применение I JL JL электричеству, телеграф стал родным • отцом деловитому XIX столетию. Он регулиро-» вал его железнодорожное расписание, бирже• вые ставки и передвижение войск. Американцы «даже Аляску купили у России, чтобы через Бе-I рингов пролив установить телеграфное сообще-«ние с Азией. да I Еще важнее, что только телеграф открыл ис-; тинную цену слов и, считая, как Чехов, крат• кость сестрой таланта, научился зарабатывать I на речи, которая до него ничего не стоила. Для* экономии он придумал универсальный, как нот-«ная грамота, язык - эсперанто нашей цивилиза* ции. Не чуждый суховатой киплинговской по* эзии, телеграфный ямб тире и точек помог вое* петь {а. не только создать) тяжелую индустрию» и мировые империи. •
Победы прадедов, как водится, обернулись J проклятием правнуков, но чаще телеграфу ста-* вят в упрек не его грех, а наш рок. •
Телеграммы умрут неоплаканными потому,» что мы всегда их боялись - уж слишком часто* они сообщали о смерти. После «похоронок» • Первой мировой «Вестерн Юнион», пытаясь t исправить смертоносную репутацию, приду-* мал «поющие телеграммы», но никакое сопра- I но не смогло заглушить барабаны судьбы.*
Собственно, нью-йоркский учитель рисова- • ния Сэмюэл Морзе потому и занялся изобре-* тением мгновенной связи, что известие о кон-* чине его 25-летней жены две недели шло к I еще ничего не подозревающему вдовцу.