Чтение онлайн

Поддавшись общественному мнению, шеф Свон провел небольшое расследование и не нашёл возможным возбудить уголовное дело об изнасиловании по нескольким причинам. Предполагаемой пострадавшей (читай меня) у следствия не имелось. Заявление об изнасиловании ею или же её ближайшими родственниками в участок не подавалось. Никаких следов, вещественных доказательств и вообще улик, могущих указывать на то, что данное правонарушение имело место быть, найдено не было.

Плохо, что девушка пропала. Родственники подали заявление о её исчезновении. Дело, согласно этого заявления, было незамедлительно заведено. Работа по делу проводилась с особой тщательностью, но ни о местонахождении девушки, ни об обстоятельствах её исчезновения ничего выяснить не удалось. Жители, успокоенные, представителем официальной власти несколько поутихли, как, буквально через сутки после этого, прокатилась вторая волна слухов. В этот раз утверждалось напрямую, что изнасилование было, и очень жестокое. Главный виновник никто иной, как сводный брат потерпевшей — Брэйди. Люди обсуждали эту новость на работе, в магазине и просто на улице. Местная телефонная станция была перегружена звонками абонентов. Страсти накалялись. Люди хотели крови.

Шеф Свон, прекрасно зная нравы местных жителей, отправился в кафе «У Молли», где пополудни собирались самые активные сплетники Форкса, и вновь призвал обывателей к порядку. «Слухи слухами, — говорил он — Но для того, чтобы привлечь человека к ответственности, необходимо доказать его вину. Мы живем в правовом государстве, — объяснял он людям. — И должны соблюдать его законы. Презумпцию невиновности ещё никто не отменял, а значит посадить человека только за то, что о нём ходят нехорошие слухи, нельзя. Доказательств вины Брендона Гордона нет. Сажать его за решётку без них, означает нарушить его права.»

Однако в этот раз успокоить жителей не удалось. Шефу Свону посоветовали вынуть голову из задницы и вспомнить, что дыма без огня не бывает. Отсутствие доказательств в вопросе об изнасиловании есть не что иное, как доказательство бессилия полиции, а вернее некоторых её работников.

Форкс гудел, как потревоженный улей. А через день после исторической беседы в кафе, в город нагрянули представители ФБР из отдела по расследованию должностных преступлений. Шефа Свона временно отстранили от дел. Его помощника — Марка заставили поднять все более-менее значимые расследования за полтора десятка лет работы Чарльза Свона в качестве шефа полиции города на предмет определения полноты представленных по этим делам доказательств. Марк благополучно утонул в бумажной волоките, и не заметил, как подпал под влияние авторитета приезжих офицеров. В деле о пропаже Джейн Гордон обнаружились вновь открывшиеся неведомые обстоятельства, и появился на свет божий ордер на арест Брендона Гордона по обвинению в изнасиловании Джейн Гордон. Брэйди был схвачен, закован в наручники и препровожден.

Чарли Свон, чья профессиональная гордость была растоптана сложившейся ситуацией, обратился в полицейское управление штата за разъяснением и помощью. Какие разъяснения получил там бывший шериф Форкса, и какая помощь была ему обещана, и была ли обещана вообще, осталось неизвестно. Чарльз Свон, заядлый рыбак, полицейский с большим стажем работы, отец супруги Джейкоба Блэка и просто хороший человек был найден в своей постели мертвым. Вскрытие показало, что причина смерти — сердечная недостаточность.

На похороны мистера Свона и съехалась вся честная компания. По крайней мере, так объяснили маме.

Врали.

Но, что интересно, на следующий день после того как в Ла Пуш приехали парни, чьи фотографии я видела в машине Ли, Брэйди выпустили под залог. В общей сложности он провел за решеткой четыре дня. А ещё через неделю уехал в Лос-Анджелес.

Такая вот милая история.

Брэйди не упоминал о ней никогда. Наверное, не хотел меня расстраивать. Оставалось только догадываться, какие ещё подробности он скрывает.

Недосказанность пугала. Не отпускало ощущение надвигающейся грозы. Это как с хронически больными людьми. Ничего ещё не говорит о скором ненастье. На небе ни облачка. Солнце светит ярко и радостно. А сердечники уже хватаются за грудь и принимаются искать таблетки, безошибочно определяя приближение шторма.

Мне бы, наверное, хотелось относиться к нему, как раньше. Тогда всё было проще. Я только приехала в страну, не умела говорить по-английски, но зато отчётливо понимала, что такое хорошо и что такое плохо. Мои знания о жизни были набором аксиом.

Всё, что говорит мама — принимается на веру безоговорочно. Врать нехорошо. Красть — уголовно наказуемо. Пить вредно. А вот этот высокий, черноглазый парень в вытянутой домашней футболке и линялых джинсах — мой брат. Увлечение им — дурацкое недоразумение, которое пройдёт, если избегать с ним встреч. Прятать глаза — лучший способ не выдать себя с потрохами.

Ничего не ждала от Брэйди. Мир был прост, как мычание.

Теперь же я была твёрдо уверена, что он мой. Запечатление не оставило ему выбора. Я — его судьба. Предопределение. Да у меня больше прав на этого парня, чем у законной супруги на своего мужа! Но ощущение, что меня обманули, не отпускало. Может, этот древний инстинкт, о котором все говорили с идиотским благоговением и возвышенной обречённостью, как про самую великую тайну, поменял полярность? Теперь я буду зависима от Брэйди. Буду болеть своей ненормальной привязанностью, любить его до страшной режущей боли в сердце, тянуться. А он будет играть в загадочность, и избегать прикосновений. Глупости, конечно, но всё равно… Что-то шло не так.

Вечера стали другими.

Наверное, только первые пару раз я с трепетом в сердце и ожиданием чуда накрывала стол. Старалась не оглядываться, но знала, что Брэйди плотно задергивает шторки на окнах и искоса поглядывает на меня. Запирает дверь. Набрасывает платок на плафон бра, чтобы приглушить свет. Мы усаживались за стол, и я изо всех сил старалась вести себя непринужденно. Болтать о ерунде, жевать еду, не чувствуя вкуса. Смеяться его шуткам.

Иногда получалось. Чаще — не очень. И тогда иллюзию непринужденности приходилось поддерживать Брэйди. А я следила за ним из-под ресниц.

В полумраке его смуглая кожа казалась ещё более тёмной. Мягкие полутени делали точёные черты мягче, выразительнее. И я старалась разглядеть отражение эмоций на, всегда спокойном, лице. Моим влюблённым до безумия глазам казалось, что в такие моменты они видят Брэйди насквозь. Всю адскую смесь страстей, которые кипели в его сердце. Я ловила оттенки: любовь с примесью горечи, вины и надежды; решимость, разбавленную непонятной жалостью; ненависть, с долей уважения и любопытства; страх, усиленный чувством долга. Оставалось только догадываться, что именно вызвало такую специфическую гамму эмоций. И я смотрела на него, не отрываясь. Ждала поцелуя.

Не дождалась. Почувствовав, что я снова пялюсь на него, Брэйди сам с интересом принимался рассматривать меня, и тогда вспыхивали в его глазах жаркие искры.

Казалось — протяни руки, сложи ковшиком, и счастье свалится в них само, как перезрелое яблоко. Всё будет хорошо и распрекрасно. Мы будем жить долго и счастливо. Умрём в один день, окруженные детьми и внуками.

Потом всё изменилось. Может быть, просто прошла эйфория, вызванная неожиданной встречей и признанием. Может, произошло что-то, о чём я не знаю. Может, я сама сделала что-то не так. Всё может быть.

Только теперь вечера стали тяготить.

В этих местах темнело быстро. Только что было светло, а через несколько минут солнце уже садилось за горизонт, и небо приобретало тёмно-синий, насыщенный оттенок, подсвеченный багрянцем на западе. Наступали сумерки. До полной темноты оставалось ещё каких-нибудь полчаса.

В комнате было темно. Плотно задёрнутые шторы не пропускали с улицы даже слабого сумеречного света. Яркую электрическую лампу мы включать не стали. Вместо этого на столе, между тарелками в высоких круглых стеклянных колбах горели две свечи. Потому, что так нравилось мне. Говорили о любой ерунде, только не о нас. Потому, что так хотелось ему.