Чтение онлайн

В день похорон в начале февраля 1958 года отец одел нас во всё чистое, что смог найти в таком состоянии, в каком он находился в то утро. К этому времени он был уже сильно пьян. Когда же пришло время ехать на кладбище, он был почти в бессознании. Мы с Бастером, трясясь от страха, залезли в кабину грузовика и оказались зажатыми между ним и рулевым колесом, и выбора у нас не было. Но на самом деле, для нас обоих было очень важно сказать маме последнее прощай. Пока ехали, мы всё время кричали на отца, так как он так отчаянно вилял, что мы думали, ещё чуть–чуть и мы съедем с дороги и разобьёмся. Но это только ухудшало наше положение. То путешествие показалось нам бесконечным, мы всё время сворачивали не на ту улицу, останавливались и пытались понять в какой стороне кладбище. Солнце уже склонялось к западу, а мы были ещё в пути. С Бастером случилась истерика, он ревел и требовал к себе маму.

— Где мама? — жалобно хныкая, бубнил он. — Я хочу видеть её!

— Чёрт, Бастер! Помолчи! Видишь, я изо всех сил стараюсь найти дорогу! — окрикивал его отец, отчаянно крутя баранку.

Наконец, около 8 вечера мы выехали к Чайнатауну и заехали на стоянку перед церковью Пятидесятников. Он с таким неистовством колотил в дверь, что мы думали старая стеклянная церковная дверь не выдержит, наконец нам открыл человек в безукоризненно чёрном костюме. Он посмотрел нас с удивлением близким к паническому ужасу.

— Чем могу быть полезным, сэр? — с дрожью в голосе спросил он отца.

— Мы приехали на церемонию Джетер, — объяснил ему отец.

Озадаченный, мужчина направился к стоянке.

— Знаете… поминки Джетер, добавил отец.

Мужчина обернулся.

— Мне очень прискорбно, сэр, но служба завершилась уже к 2 часам пополудни, — вежливо произнёс этот человек.

Отцу нечего было сказать, когда прошло первое оцепенение. Пьяный в стельку, он привёз детей на похороны их мамы с опозданием на шесть часов! Бастер был так рассержен, что даже ни разу не посмотрел в сторону отца и так, мы, в полном молчании поехали обратно.

И следуя традиции, отец решил, что лучшем решением этой проблемы будет, если он произнесёт тост.

— Итак, парни, подойдите поближе. Произнесём же тост в память о вашей мама Люсиль, — произнёс он, доставая бутылку Сиграмс–Севен из буфета.

Но сперва отец поставил нас на колени посреди гостиной и прочитал молитву за нашу маму. Встав с колен, он поднял бутылку высоко над головой и посмотрел на нас. Глаза его были полны слёз.

— За вашу маму, — произнёс он, поднося бутылку к губам.

После речи за здравие, отец протянул бутылку Сиграмса Бастеру. Откинувшись назад, он сделал большой глоток и передал бутылку мне. Не считая тех нескольких капель на дне пивных бутылок, которые стали моим первым опытом ещё когда я, как говорится, ходил под стол, этот виски стал моим первым испытанием алкоголем. Думаю, до самой смерти я не забуду то ощущение жара внутри, когда его сладковатый вкус сотряс мой организм. Только одним словом можно описать мои чувства: утешение.

Не прошло и пары недель, с того вечера как мы выпили за упокой маминой души, мы с Бастером стали подкрадываться к отцовским бутылкам, где бы мы их не находили. Почти сразу же отец стал подозревать что–то, так как он заметил, что с его бутылками стало происходить что–то странное. Он стал помечать карандашом уровень оставшейся жидкости в бутылках, но эта уловка не остановила нас. Бастер просто рисовал другую линию тем же карандашом, показывающую сколько ещё осталось бузы в бутылке. Отец никак не мог взять в толк, почему линия оказывалась в другом месте, а не там, где, как он предполагал, ей следовало находиться. Мы с братом несколько раз видели, как он с недоумением рассматривал бутылку, поднося её к глазам.

— Чёрт побери, — бормотал он, потрясая в недоумении головой.

Напрягаясь, он силился вспомнить, где он оставил линию в прошлый раз, но, так и не вспомнив, где ей полагалось быть, пожимал плечами и допивал содержимое бутылки до конца.

Многое в сознании моего брата поменялось после смерти мамы. Он стал ещё более замкнутым и молчаливым, даже когда мы играли с соседскими мальчишками. Я бы сказал, что у него стало расти чувство обиды на отца, которое он стал прятать от всех далеко внутри. Думаю, он считал отца виновным в том, что мама умерла такой молодой. Ведь ей было тогда всего 32.

Но гнев Бастера так никогда и не вылился на отца. Он только иногда, когда мы оставались наедине, говорил мне:

— Он не наш отец, — часто повторял он мне. — Поверь мне. Мама мне это сказала сама. Но теперь она умерла, умерла из–за него.

Брат рассказывал мне, что они с мамой, пока она была жива, часто вместе беседовали. И она как–то сказала ему, что папа не настоящий наш отец. На протяжении всей своей жизни Бастер вспоминал её слова, но я так и не узнал от него никаких подробностей.

Только много лет спустя, уже после смерти брата, тётя Долорес сообщила мне, что очень может быть, что его отцом был Джонни Пейдж. Похоже он тоже имел виды на нашу маму в то же время, и их часто видели вдвоём, когда отец был в армии. К сожалению, это всё, что мне удалось выудить тогда из тёти Долорес. Больше она к этой теме никогда не возвращалась.

Брат тоже подробно никогда не рассказывал мне, что особенного тогда сообщила ему мама про отца. Хотя он мне часто повторял, что "он нам не отец" в буквальном смысле. Я же думаю, что его горечь и обида на отца, трансформировались в его сознании и выразились в этой формуле, которую он часто повторял. Ведь только настоящий отец будет столько няньчиться со своими детьми, сколько няньчился в то время с нами папа. Хотя, оборачиваясь на прожитую мною жизнь, я иногда думаю, что брат мог быть и прав, ведь те времена так отличаются от нынешних. Я так долго был уверен, что Эл Хендрикс мой отец. Он был рядом с самого моего рождения и я не знаю никого другого, кого я мог бы назвать своим отцом.

* * *

Однажды днём, когда мы с Бастером ещё жили в доме миссис МакКей, брат нашёл в чулане старую поцарапанную Сирс, акустическую гитару Рёбака Кея. У миссис МакКей был прикованный к инвалидному креслу сын и, думаю, это была его гитара, на которой он играл до болезни. Кто знает, сколько она провалялась в чулане? На ней сохранились три ржавые струны, а её шея была несколько погнута. Клей высох и дека, буквально, готова была каждую секунду отвалиться. Но для Бастера, она была как первая любовь. Он уже многому научился, благодаря своей укелеле, но натягивание проволоки на нашу большую железную кровать его уже больше не удовлетворяло. Впервые в жизни Бастер держал в руках настоящую гитару.

— Можно я возьму её себе, миссис МакКей? — спросил он. — Пожалуйста, очень вас прошу.

— Вот что я тебе скажу. Я продам её тебе за 5 долларов, — ответила она. — И как только я получу деньги от твоего отца, она будет твоя.

Как только отец вернулся, Бастер кинулся его упрашивать. Но отец был категорически против. Он был воспитан в строгих правилах времён Великой Депрессии и полагал, что музыка — это пустая трата времени.

— Я не собираюсь покупать тебе гитару, Бастер, — ответил ему отец. — Тебе стоит выучиться лучше работать руками, парень. Мы ходим в поля каждый день, роем канавы, стрижём траву, корчуем пни… за это нам платят. Гитарой ты денег не заработаешь!

Бастер был в растерянности, отец за работу давал ему 1 доллар в неделю, я же мог дать ему только свои 50 центов, а нам предстояло накопить целых 5 долларов, чтобы выкупить у миссис МакКей эту гитару. Но был ещё один путь. Мы все сидели за столом, на день Благодарения к нам пришла тётя Эрнестина, и Бастер рассказал ей об этой старой повидавшей виды гитаре. И чем больше он ей рассказывал, тем с большим интересом она его слушала. Тёте Эрнестине стало ясно, что отец никогда не добавит Бастеру денег. Когда же она через стол бросила на отца грозный взгляд, отец немедленно принял оборону.