Чтение онлайн

— Ну, давай же, Леон! У тебя получится! — кричал брат уже с другой стороны. Но я стоял, как вкопанный. Вместо этого я шёл полмили до перехода и по нему пересекал пути. Казалось, проходила вечность, прежде чем я находил Бастера и Бобби, уже давно играющих на берегу океана. Иногда они уходили далеко вперёд и мне приходилось идти по их следам, чтобы найти их, но я бы прошёл всё побережье, только чтобы найти их.

Однажды я решился. Мне надоело всё время плестись далеко позади них и я понял, что пора посмотреть страху в лицо. Как всегда Бастер с Бобби были уже там и махали мне.

— Ты сможешь, Леон! — закричал Бастер. — Ну, давай!

Я понял, сейчас или никогда. Рассудок подсказывал, идти до перехода. Но во мне что–то напряглось, какое–то незнакомое чувство. Но я словно прирос к земле, будто кто–то держал меня сзади. Запаниковав, я обернулся, ища ботинок, он остался на первых путях.

— Что ты делаешь? — закричал Бобби мне.

— Леон, давай, быстрее! — крикнул Бастер.

Но ноги мои почувствовали какую–то сильную вибрацию. Сомнений не было, приближался поезд. Паровоз отчаянно свистел мне, как будто я не понимал, что поезд едет прямо на меня. Грохот колёс отдавался в моих костях. Из глаз градом полились слёзы и я зажмурил глаза. Не говоря ни слова, Бастер прыгнул через пути ко мне. Хотя я не думаю, чтобы он когда–либо так быстро бежал, мне его прыжок увиделся, как в замедленном кино. Только он схватил меня и мы покатились с насыпи, как поезд с грохотом пронёсся по путям мимо нас. Когда мы встали на ноги, у Бастера все ноги и руки были в крови. Чудо, что мы оба оказались живы. Мы огляделись, моего правого ботинка нигде не было. Должно быть его засосало вихрем поезда. Потеря одного ботинка ничем не лучше потери пары и бабушка Нора должна будет очень недовольна. Ну скажите мне, где она сможет достать мне один ботинок. Разве возможно пойти в магазин и купить недостающий ботинок? Конечно, она будет вынуждена купить пару новых. Мы стояли с Бастером и ревели, мы знали, что нам обоим предстояла взбучка по возвращении домой.

На скамейке сидели две девочки и видели всё, они тут же подбежали узнать, в порядке ли мы. Они отвели нас к себе домой, это оказалась совсем рядом, и промыли и перевязали Бастеру раны, а их мама даже испекла нам всем шоколадные пончики. После этого случая мы всегда заходили к ним, когда направлялись к океану, и нас всегда она угощала чем–нибудь сладким. Мы так и не узнали как её зовут, но Бастер звал её Бетти–Фаянсовая–Посуда.

— Давай зайдём к Бетти–Фаянсовая–Посуда, — говорил он каждый раз, как мы оказывались рядом с их домом.

Мы с братом могли бы есть её шоколадные пончики и на завтрак, и на обед, и на ужин.

В конце лета, за неделю до школы, приехал отец, чтобы отвезти нас домой в Сиэтл. Мы с Бастером получили по паре новых джинс и ботинок, чтобы можно было пойти в школу. После уроков отец поставил нам условие, чтобы мы немедленно шли домой, он запирал входную дверь, завешивал шторы на окнах и выключал свет. Люди из социальных служб грозились забрать нас и он не хотел допустить этого. Так мы в темноте и сидели дома… пока он не возвращался с работы.

У нас не было телевизора и каждый вечер в 7 часов мы усаживались перед старым папиным радиоприёмником, слушая музыкальную передачу Тор 40. Иногда мы слушали разные радиопостановки, такие как Gunsmoke или The Shadow. Однажды вечером, после того как кончились программы, Бастер задумался и выглядел так, как будто был чем–то сильно озабочен. Он поднялся, пошёл на кухню и вернулся оттуда, держа в руках инструменты. Я с любопытством наблюдал, как он встал на колени над радиоприёмником. И отвёрткой стал откручивать винты задней крышки.

— Что ты делаешь? — спросил я. — Не развинчивай отцовское радио, он же накажет нас!

Но брат не обратил на меня никакого внимания. Он был так увлечён своей идеей, что мои слова нисколько не могли повлиять на его действия.

Я наблюдал за его работой и был очень удивлён, что внутри почти ничего не было, за исключением нескольких ламп, циферблата и разноцветных проводков. Бастер разрезал несколько проводков и на его лице отобразилось удивление, он запихнул их обратно и привинтил на место заднюю крышку. Однако когда он попытался включить радио, оно молчало. Должно быть Бастер потерял какие–то проводки и не завинтил все винтики, потому что радио не показывало никаких признаков жизни. Не слышно было даже щелчка выключателя.

Конечно вы поняли, как расстроился отец, когда вернувшись с работы, обнаружил, что его любимое радио не работает.

Отец нахмурился и произнёс:

— Отец Небесный! — начал было он. Эта фраза всегда предвещала что–то недоброе. Он редко вспоминал "Отца Небесного". И вот теперь, эта фраза не предвещала ничего хорошего. Бастер уже ревел.

— Зачем ты сломал мой радиоприёмник? — закричал на него отец.

Даже крепкий подзатыльник не нарушил молчание брата.

— Как ты думаешь, что ты собирался в нём найти? — наконец спросил отец, уже немного смягчившись.

— Я искал в нём музыку, — ответил Бастер, размазывая по щекам слёзы.

Лицо отца снова исказилось, как если бы оно сморщилось само по себе.

— Ты — что? — закричал он. — Что за чёртово любопытство! Что ты сказал?

— Я искал в нём музыку.

Потрошение отцовского радио отметило начало путешествия моего брата в исследование звуков — невидимых радиоволн и частот. Если последовать за ними, то куда они приведут? Однажды увлёкшись чем–нибудь, его было уже не остановить, и неважно, что на это скажет отец, и какого рода наказание последует. Он не собирался удовлетворяться малым, ему нужны были ответы на все его волнующие вопросы.

Отец требовал от нас дисциплины и очень гордился этим. В такие моменты мы с Бастером получали от него вздрючку, так мы между собой называли его попытки призвать нас к порядку. Но это не было наказанием в широком понимании. Не было такого случая, чтобы кто–нибудь из нас двоих, я или Бастер, не был в чём–нибудь виноват перед отцом. Нельзя сказать, что мы уж очень сильно его раздражали, особенно если он был за чертой сознания от выпитого его любимого Сиграма или Лаки–Ладжерса. Когда назревал момент вздрючки, нас с Бастером отец запирал в спальне, а сам усаживался в гостиной наедине с бутылкой и напивался, собираясь отшлёпать нас по задницам. Иногда так мы проводили около часу, всхлипывая и размазывая по щекам слёзы. Я был ещё мал и Бастер защищал меня как мог, беря всю вину на себя, чтобы ни случилось. Когда он чувствовал, что грозит наказание, он никогда не тратил времени на оправдания.

— Прости, отец. Леон тут совсем не причём. Это полностью моя вина, — так обычно говорил он.

Мой брат всегда выгораживал меня и, в конце концов, отец понял, что Бастер жертвует собой ради меня. И со временем, какие бы уловки ни придумывал Бастер, я тоже оказывался бит.

— Подойди, Леон, — произносил он, садясь на кровать.

Обыкновенно, отец отшлёпывал нас ладонью, никогда не беря в руки ремень или прут. По очереди отец клал нас к себе на колени и начиналась вздрючка. Только я собирался зареветь, как всё кончалось. Я выдерживал несколько шлепков, остальные доставались Бастеру. Если проступок был достаточно серьёзен и он считал наказание недостаточным, то назавтра мы лишались мороженного. Чтобы избежать такого поворота Судьбы, мы хныкали, визжали и ревели для большего эффекта. Не вижу ничего плохого в этих ухищрениях, ведь мы были заинтересованной стороной. Выработалось даже правило: больше рёва — назавтра больше мороженного.

Летом 1956 года школа закрылась немного раньше обычного и у нас оказалось незапланированное свободное время. Занятия отменили и мы были предоставлены самим себе весь день и весь вечер. Это было не так уж много, если учесть, что, быстро проглотив завтрак, мы в 4:30 садились на автобус и отправлялись на работу на бобовые, морковные, капустные и земляничные поля. Обычно автобус забирал нас ровно в 5:30, поэтому у нас было достаточно времени. Если мы опаздывали, автобус нас не ждал, ведь для шофёра мы были просто бесполезной малышнёй. Бастеру было 13, а мне только 8 и водитель иногда даже не хотел брать нас, даже если мы вовремя приходили к автобусу. Взрослые часто думают, что дети не могут много работать. Но мы не такие, нам нужны были деньги. Почти все соседские семьи были бедны. И все дети уже знали, что без денег их желудки останутся пусты. Из–за нашего возраста нам оставалась работа только в полях.