Чтение онлайн

— Вы отправляетесь во Вьетнам убивать, но если кто–нибудь из вас будет убит, это ваша вина, сосунки! — прокричал нам сержант, как только мы в первый же день выстроились строем.

Запоминающееся заявление! Позже я осознал, насколько значимо было это заявление, оно подготовило нас к сражениям и к выживанию. Я никогда не рассматривал себя с такой точки зрения, что я могу потерять своё физическое тело. Мне пришлось врубиться во всю эту чушь и развить в себе мышечную силу не только безжалостными тренировками, но и настоящими военными действиями.

Достаточно сказать, что строевая подготовка, которая здесь почему–то называлась Эй–Ай–Ти, стала хорошим для меня испытанием. Хотя с моей точки зрения это — идиотское занятие, но я следовал ему с охотой. Я быстро приспособился к новому расписанию, для меня не составляло труда вставать в 4 утра и ежедневно бросать всем вызов. С самого первого дня я выделялся среди других и был один из немногих в нашем подразделении, кто был способен разобрать и собрать М16 в полной темноте без особого напряжения. Инструкторы гоняли нас через минные поля и учили, как устроены разные бомбы. Ещё хорошо запомнилось одно помещение, наполненное слезоточивым газом. Мы пробегали через него без противогаза, и чтобы мы вполне испытали на себе действие газа, нас заставляли петь Jimgle Bells. Если задержать дыхание и быстро бежать, горят только глаза, но если же ты поёшь, твои лёгкие загораются таким пламенем, что даже в аду не хватит дров, чтобы развести такой огонь.

Я ещё давно заметил в себе способность становиться лидером. Это же подметило и начальство, так я стал взводным. На меня возложили ответственность за всё, чему нас учили. Впервые за всю мою жизнь, я стал руководителем и, знаете, был горд новому моему положению. К тому же при посылке во Вьетнам моя роль давала мне шанс остаться в живых, хотя я итак делал для этого всё возможное.

После 8–ми недель службы и ещё не окончив полностью AIT, мне представилась возможность съездить домой на неделю. Даже несмотря на то, что целых два месяца я провёл в Форт—Льюисе, я не потерял чувство улицы. Армия напрасно тешила себя мыслью, что смогла контролировать всю мою жизнь, я не намеревался так легко сдаваться и терять свой стиль жизни. Мой вкус к действию тут же восстановился.

Не прошло и пары дней после моего возвращения в Форт–Льюис, я обнаружил, что если я, переодевшись в гражданское и ничем особенным не привлекая к себе внимание, могу беспрепятственно покидать базу через главные ворота и садиться в такси на глазах службы охраны. Я стал почти каждый вечер уезжать в город, стоило мне это 20 долларов в один конец. Проскальзывая обратно тем же вечером, у меня всегда с собой была пара мешочков с травой. Травы на три пальца обходилось мне в 10 долларов, я же продавал моему взводу по 2.50 за щёпоть. Навар получался приличный. На базе крутилось достаточно налички и вверенный мне взвод был всегда достаточно нагружен. Мы постоянно крутили самокрутки и всем было хорошо.

Все парни из моего взвода, с которыми я близко сошёлся, знали, что Джими мой брат, но никто из офицеров даже не представлял кто это, пока Джими не стал регулярно исполнять Национальный Гимн на своих выступлениях. Это определённо проняло их, но они все были в ужасе. Они видели в его исполнении зерно неподчинения, угрозу своему авторитету, который стали всячески укреплять на мне, стараясь унизить меня в глазах моих товарищей. На плацу я выходил из строя и перед моим взводом делал всё, что они мне приказывали. Понимая, что залог победы в сплочённых действиях, я не делал ничего, что могло как–то выявить мою индивидуальность и отделить меня от товарищей.

— Ты называешь это музыкой, Хендрикс! — наорал на меня один из сержантов однажды ранним утром, не дав даже докурить косяк. — Ты знаешь, как это я называю? Я называю это оскорблением нашего Национального Гимна. Насмешкой! Ты что, думаешь, такое исполнение может вдохновить кого–нибудь на подвиги? Ни в коем случае, сосунок!

Но никакие ухищрения офицеров не могли повредить моей популярности на базе. Более того, постоянное моё выделение из взвода привело к тому, что ещё больше солдат стали узнавать меня в лицо и называть меня по имени. Несмотря на это, офицеры не упускали возможности поиздеваться надо мной перед строем.

Однажды один такой, с одной звездой на погонах, не удержался и присоединился к остальным. Он достал где–то фотографию Джими с ружьём в одной руке и американским флагом в другой.

— Это не армейское ружьё, солдаты! — кричал он, тыча пальцем на фотографию.

Он шагами мерил длину нашей шеренги и ярость его не знала границ. Затем он остановился и указал на то место, где я стоял в задних рядах.

— И не Леон Хендрикс командует здесь полком! Я всех вас заставлю запомнить это! У нас один командующий на базе и его зовут не чёртов Джими Хендрикс! Джими Хендрикс — позорное пятно на Американском флаге, а его исполнение Национального Гимна — издевательство над нашими святыми душами!

Но никто не засмеялся. Вы тоже не считаете, что это комическая ситуация? Что армейское командование не понимало, что солдаты абсолютно все любили Джими. Что всё наше поколение шло на войну с его музыкой в своих сердцах. Представьте на мгновение, что граммофонные компании выпустили пластинку с таким названием: Вьетнам, и какие, как вы думаете, были бы песни на её дорожках? Его. Ни слова, ни действия командования, не могли изменить это положение. Солдаты не собирались менять своё отношение к музыке Джими, только из–за того, что кто–то что–то пытался внушить им.

После такой напыщенной тирады командующего, мои чресла немедленно были отправлены на трёхнедельную службу в КП. Эту аббревиатуру можно расшифровать, как кухонную полицию, но определённо, никто не посчитался с моим авторитетом среди солдат. В мои обязанности входила первичная обработка овощей и работа со шваброй. По моим подсчётам я лишал кожуры около 10 тысяч картофелин. К концу дня, гора очистков доходила до моих плеч. Работа эта оказалась поистине чудовищной. Ради неё они поднимали меня с койки в 3 утра. Всем было понятно, что начальство оттачивало на мне своё мастерство, но никакая КП в мире не смогла бы подорвать мою репутацию. К этому времени, думаю, на всей базе не нашлось бы ни единого солдата, который бы не знал меня. Несмотря на то, что я не делал ничего предосудительного (разве офицеры что–либо понимали в этом?), кроме того, что я был самим собой, начальство продолжало опускать дымовую завесу.

Один офицер даже попытался доходчиво объяснить мне их намерения:

— Хочу подчеркнуть, что ты, Хендрикс, причина всех беспорядков на базе. Ты подрываешь дисциплину и мы не будем больше с этим мириться. Мы посадим тебя в карцер, до отправки на фронт.

Именно это они и выполнили. Они определённо стремились меня унизить любым доступным им способом. Они сформулировали это так: "Я вмешиваюсь в военный прогресс." Что это значит, догадывайтесь сами. Итак, на два месяца я попал в карцер, другими словами, сел в армейскую тюрьму. Когда же меня выпустили и позволили смешаться с остальными солдатами, они снова одели меня в военную форму и позаботились о том, чтобы я покинул их базу так скоро, как это было возможно. Поэтому следующей остановкой должен был оказаться Вьетнам.

Нас разместили в огромном ангаре на военно–воздушной базе МакКорд, но о своём назначении узнаёшь только, как говорится, уже в море. Буду ли я руководить орудийным расчётом? Или танком? А, может быть, меня определят в войска связи? Позволить армии решать твою судьбу? Нет уж, решил я и сам позаботился о своём снаряжении. По инструкции нам положено три гранаты. Я взял себе шесть. Положено 2 сотни патронов, я прибрал к рукам четыре. Если уж я решил идти в бой, я пойду полностью запакованный. Итак, посмотрите на меня, на мне двойной комплект гранат, двойной комплект боеприпасов, одна винтовка М16, один 10–дюймовый нож и один пистолет 45 калибра. Вот теперь я готов к путешествию.