Чтение онлайн

После этого разговора Джонни стал больше следить за собой. Он старался теперь думать, прежде чем открыть рот. В тот день, когда он доставил газету в большой запущенный дом Сэма Адамса на Торговой улице и когда чёрная служанка нечаянно вылила на него ушат воды, он принялся считать: раз, два, три и так до десяти. Если бы Джонни не заставил себя считать, он наверняка бы сказал ей, что он о ней думает, и добавил бы несколько тёплых слов о её хозяине, самом влиятельном человеке в Бостоне. Зато, пока он считал до десяти, Сукки очень мило извинилась перед ним. Прежде он просто не давал никому времени извиниться. А как приятно было услышать: «Ах, молодой человек, что же это я! Идите-ка быстренько ко мне на кухню да покушайте яблочного пирога, а я тем временем высушу вам вещи!»

За столом на кухне сидел сам мистер Адамс. На столе перед ним лежала стопка бумаги и стояла чернильница. У него было лукавое, доброе лицо, морщинистое и с изломанными бровями. Пока Сукки сушила куртку, а Джонни ел яблочный пирог, мистер Адамс присматривался к мальчику и почти ничего не говорил. Но всякий раз после этого случая, когда Джонни приносил газету для Сэма Адамса, его приглашали в дом, и великий вождь готовящегося восстания разговаривал с ним запросто — манера благодаря которой ему удалось завоевать столько сердец! Кроме того, он стал давать Джонни всякие срочные поручения, связанные с деятельностью Бостонского комитета связи. И всё оттого, что Джонни сосчитал до десяти! Рэб был прав: не стоит зря «кипятиться».

Впрочем, Джонни дважды в ту осень удалось видеть, как обычная невозмутимость покинула Рэба. Ночь с пятницы на субботу Джонни всегда проводил вместе с Рэбом у его родных. Участок великолепной пахотной земли в несколько акров назывался «мызой Силсби». Старый дед, майор Силсби, у которого рос и воспитывался Рэб, жил в большом доме, а кругом жили его сыновья, внуки и племянники. Большую часть времени дед был прикован к креслу. Он был скрючен давнишним ранением, заполученным им сорок лет назад в войне с французами. [12]

После сбора урожая семейство Силсби устроило бал в большом сарае, принадлежащем деду. Там собралось по крайней мере человек двадцать родственников; Рэб тоже приехал и привёз с собой Джонни. Высокие, могучие молчаливые мужчины из рода Силсби сразу выделялись среди друзей и соседей, приглашённых принять участие в празднике. Особенно заметны были старик и Рэб.

Впервые на этом деревенском балу Джонни видел Рэба таким оживлённым. Он танцевал самозабвенно. Джонни всегда удивлялся, как это Рэб с его спокойными, почти вялыми движениями так точно и чётко выполнял свою работу в типографии. Теперь же он увидал, как тёмные его глаза засверкали и как блестели белые зубы. Удивительно, что старая скрипка в руках деда и старый его надтреснутый голос, провозглашавший: «Кавалеры вокруг дам, дамы вокруг кавалеров», — могли возыметь такое действие. Рэб скинул личину невозмутимости. Это был Рэб, о существовании которого Джонни догадывался, но которого до сих пор ни разу не видел. Л'uнды и Б'eтси, П'oлли, П'eгги и С'aлли — все стремились танцевать только с Рэбом. Он страстно любил танцевать и, казалось, все девушки любят его, и он — всех девушек.

Большое впечатление на Джонни произвело и ещё одно обстоятельство: он совсем позабыл о своей руке. Танцуя жигу и экосезы, девушки каждую минуту сменяли друг друга и повисали на его увечной руке, и, казалось, ни одна ничего не замечала. Джонни поделился своим наблюдением с Рэбом, когда они укладывались спать у деда в доме. Бостонские девчонки (он вспомнил жестокие слова Исанны — до сегодняшнего дня он не решался повторить их даже Рэбу) говорили, что его рука вызывает в них отвращение и чтобы он не смел прикасаться к ним.

— Так ведь ты сам обычно не даёшь никому о ней забыть, — сказал Рэб, стаскивая с себя рубаху. — Ходишь, засунув её в карман с таким видом, словно у тебя там по меньшей мере чёрт из пекла. А когда кто-нибудь спросит, ты её вынимаешь и начинаешь ею торжественно размахивать, словно говоришь: «Верно, безобразнее этой штуки вы ничего в жизни не видывали!» Потому люди и пугаются. А сегодня ты случайно позабыл о ней. Вот и всё.

Через несколько дней Джонни снова увидел Рэба без его обычной личины равнодушия. Близнецы Уэбб, робкие, хиленькие ребятишки, представляли собой естественную мишень для забияк. Они играли друг с другом, возились с кошкой и, казалось, ни в ком больше не нуждались. Как-то миссис Лорн послала их в мясную лавку купить мяса для рагу. Решив, что кошка будет рада принять участие в таком походе, они захватили её с собой. Мальчишка мясника, гроза всей округи, схватил кошку, связал ей лапки попарно, подвесил за задние на крюк и принялся точить нож. Он собирался её зарезать, освежевать и вернуть близнецам на рагу. Сам мясник заливался хохотом, потешаясь воплями и рыданиями обезумевших от ужаса детей. Рэб услышал крик мальчуганов и вызволил кошку, которая стремглав помчалась домой. Близнецы почти не отставали от неё.

Затем Рэб занялся мальчишкой мясника. К этому времени прибыл Джонни. Вдвоём они разделались с мясником, со старшим сыном мясника, с женой мясника (она была вооружена чайником с кипятком), с тёщей мясника и с каким-то прохожим. Когда подоспел констебль, Рэб был уже в типографии и чистил станок. Джонни был с ним. У Джонни под глазом красовался синяк, было вывихнуто плечо и разодрана рубаха, вдобавок тёща мясника умудрилась укусить его в руку. У Рэба же, кроме необычного румянца и выражения глубокого удовлетворения на лице, ничего нельзя было заметить. Удивительно было то, что человек, умевший так хорошо драться и получавший от этого видимое удовольствие, никогда не вступал ни в ссору, ни в драку и почти ничего не говорил об этом великолепном сражении. Зато Джонни заметил, что ещё несколько дней после побоища в глазах у Рэба держалось мечтательное выражение, а на губах нет-нет, да возникала невольная улыбка. Видно, Рэб вспоминал, как они резвились в лавке мясника. «Хорошую котлету, мы устроили в этой лавчонке», — вот всё, что он говорил. Это был прирождённый боец — свирепый, бесстрашный, проворный и сильный, — но дрался он редко, а когда и дрался, то говорить об этом много не любил.

Очевидно, это и значило быть настоящим Силсби. Джонни перевидал целую кучу их в Лексингтоне, и лорновский «заяц» обещал сделаться таким же. Как-то, когда Джонни, по своему обыкновению, сидел и читал, тётушки Лорн вошла в комнату с ребёнком на руках. Она казалась расстроенной, а это с ней случалось редко.

— Ей-богу, я не знаю, что с маленьким! Его что-то беспокоит, а что, он не говорит.

— Он ведь мал ещё, чтобы сказать…

— Ну нет! Другие сразу дадут тебе понять, животик ли болит, или булавка колет, или молоко не по нутру. А этот — настоящий Силсби, у него никогда не узнаешь…

— А вы сами разве не Силсби?

— Я-то? Упаси боже! Вон у меня какие рыжие волосы — и потом фигура! Нет, я в матушку, я из породы Вилеров. Я всегда знаю, где у меня колет, — иной раз ещё и не колет, а я знаю, где кольнёт. А эти Силсби — они и сказать не скажут. Они ничего не говорят, но зато лучше их никого на свете нет. Надо только уметь принимать их такими, какие они есть.

И Джонни постепенно научился принимать Рэба таким, каким он был.

В воскресенье можно было не торопиться с завтраком и всласть поваляться; от мальчиков требовалось только, чтобы они, чистенькие и подтянутые, вовремя являлись к тётушке с дядюшкой и сопровождали их в церковь, где Сэм Купер произносил свои зажигательные речи. Проповеди доктора Купера в ту осень содержали в себе больше политических рассуждений, нежели евангельских притч, и он не столько стремился внушить своей пастве страх божий, сколько ужас перед «налогообложением без представительства».

К этому времени, то есть к осени 1773 года, английские власти уже сделали кое-какие уступки своим американским колониям. Однако они никак не соглашались снять пошлину на чай. Не много доходу приносил этот налог англичанам. Не сильно ударял он и по карману колонистов — приходилось всего каких-нибудь три пенса на фунт, но упрямые колонисты, отказывавшиеся платить налог, раз им не дано право избирать тех, кто обкладывает их налогом, не желали понять, что Ост-Индская компания [13] в Лондоне была вынуждена сама выплачивать пошлину в таком же размере ещё до отправки чая в Америку. В конце концов — так рассуждал британский парламент — американцы всего лишь фермеры, деревенщина, где им заниматься политикой? А индийский чай вкусней и ароматней, и даже с налогом обойдётся американцам дешевле, чем всякий другой. Что же они, не люди, что ли? Или принципы им дороже карманов?