Чтение онлайн

Особенно раздражала его Исанна. Она стала совсем невозможной кривлякой. Она прекрасно знала, что, если откинуть капюшон, кто-нибудь непременно заметит, какая она хорошенькая. Вот и сейчас к ним направлялся какой-то священник и уже открыл рот, чтобы заговорить с ней.

Джонни не стал дожидаться, что он скажет, и ушёл.

Доктор Уоррен вернулся из Роксбери. Он сидел у себя в кабинете как был, в сапогах со шпорами.

— Восемь шиллингов, сэр, — сказал Джонни.

— Ну да, я так и думал, что мы сегодня к вечеру соберёмся. Я приду… Впрочем, подождите. Я обещал утром дать мистеру Лорну эту статью, да вот задержался. Женщина свалилась с яблони. Перелом бедра…

Он продолжал писать.

Доктор Уоррен был молод и красив: свежее лицо, густые светлые волосы и блестящие голубые глаза.

Он располагал к себе и как человек и как врач. Всякий, кто входил к нему в кабинет, сразу проникался к нему доверием. Джонни испытывал это же чувство. Сняв красные рукавицы, которые ему связала тётушка Лорн, Джонни протянул руки к огню, пылавшему в очаге.

Скрип пера прекратился. Доктор Уоррен прервал свою работу, и, хотя Джонни стоял к нему спиной, он чувствовал, что чистые и ясные голубые глаза смотрят на него. Они были устремлены на его искалеченную руку.

Джонни тотчас спрятал её в карман. Он невольно выпрямился, готовясь дать угрюмый отпор или даже надерзить.

— Друг мои, — услышал он мягкий голос врача, — покажите мне вашу руку.

Джонни продолжал стоять спиной. Он молчал.

— Вы не хотите, чтобы я её посмотрел?

Можно было сосчитать до десяти, прежде чем мальчик нарушил молчание.

— Не хочу, сэр. Спасибо.

— На то была божья воля? — Доктора Уоррена интересовало, было ли его увечье врождённым. В этом случае ему было бы труднее помочь.

— Да, — ответил Джонни, думая о том, что покалечил руку, работая в воскресенье, в день господний.

— Да будет воля его, — сказал молодой врач.

И вновь обратился к своей статье.

С улицы доносились крики, улюлюканье, свист и топот бегущих ног. С наступлением вечера Сыновья Свободы высыпали на улицы расклеивать прокламацию мистера Адамса. На этот раз Рэб не был с ними, хотя вообще раза два он принимал участие в запугивании купцов, которые приходили получить чай, заставляя их бежать из Бостона на Кастл Айленд, под охрану британских солдат. Джонни по годам ещё не мог быть принятым в Сыновья Свободы. Но всякий раз, когда встречались «наблюдатели», оба мальчика непременно сидели в нижней комнате, ожидая поручений, и Рэб готовил ароматный пунш, которым непременно заключалось собрание.

Волнение охватило весь город. Все знали, что «Дартмут» находится в нескольких милях от Бостона. Ждали событий необычайных. Джонни открыл дверь, чтобы узнать причину шума. Какой-то отчаянный тори отгонял группу людей, которые хотели приклеить прокламацию к стене его дома. Они завлекли его в Солёную улицу, где было темно, и там набросились на него. Джонни плохо переносил такого рода уличные расправы. Он закрыл дверь, уселся рядом с Рэбом и принялся нарезать лимоны, лаймы и апельсины.

— Рэб…

— Да?

— Что они решат… там, наверху?

— Ты слышал, что сказал Сэм Адамс. Сделают всё, чтобы суда с чаем повернули вспять. У нас двадцать дней.

— А если губернатор не согласится?

— Конечно, он не согласится! Ты не знаешь Хатчинсона. А я знаю. Разве ты не заметил, какой весёлый был сегодня утром Сэм Адамс? Он губернатора знает ещё лучше, чем я.

— И тогда? Что тогда, Рэб?

С улицы доносились проклятия и шум потасовки. Джонни положил ножик, чтобы Рэб не заметил, как у него дрожат руки. Они что-то проделывали — что-то ужасное — над несчастным тори.

— Вот когда понесём наверх пунш, узнаем! Ты смотри на Сэма Адамса: если у него будет вид довольный, как у старой лисы, что держит жирную курицу в зубах, значит, все согласились прибегнуть к насилию — если прочие средства ни к чему не приведут. Сэм Адамс не склонен замазывать наши разногласия с Англией. Он бы не прочь и повоевать, я думаю.

— Но ведь королевские военные корабли стоят в гавани и охраняют чай. Они начнут стрелять.

— Ну, стрелять-то можем и мы.

Рэб постарался на славу — пунш получился довольно крепким! Он натирал мускатный орех, осторожно сыпал в котелок гвоздику и крошил корицу.

— Попробуй-ка, Джонни. Мадера мистера Хэнкока — первый сорт.

Но Джонни услыхал тихий стон с улицы, совсем подле закрытой двери. Тот самый тори — такой бесстрашный и такой глупый! — что последовал за Сыновьями Свободы в тёмный тупик, сидел один и всхлипывал; не столько от боли, сколько от перенесённого унижения. Джонни не захотел пробовать пунш.

Мистер Лорн крикнул сверху:

— Ну что, мальчики, как ваш пунш?

— Быстро же они сегодня договорились! — сказал Рэб. — Я, впрочем, так и думал.

Джонни понёс несколько оловянных кружек — сколько мог захватить в одной руке — и большую деревянную миску. За ним шёл Рэб, неся свой пряный напиток в двух кувшинах.

Теперь, когда стулья были расставлены для собрания, чердак не походил больше на спальню двух мальчиков. Джон Хэнкок сидел на председательском месте. Лицо его было бледно и осунулось. Верно, всё ещё болела голова. Сэм Адамс склонился к нему и что-то нашёптывал ему на ухо.

Адамс обернулся, когда Джонни устанавливал деревянную чашу на ящик, покрытый сукном, за которым восседал председатель. Джонни никогда не доводилось видеть старую лису с жирной курицей в зубах, но, взглянув на Адамса, он ясно представил себе, как она должна выглядеть. Рэб разлил пунш, и тотчас напряжённое молчание было нарушено. Все повставали с мест, толпясь вокруг пуншевой чаши. Рэб и Джонни были свои в этом кругу. Поль Ревир чокнулся с Рэбом, а Джон Хэнкок стал жаловаться Джонни на свою старую рабыню, слишком уж бдительно охранявшую его покой. Оказывается, к нему приходило три человека сообщить, что первое судно с чаем появилось на горизонте, но он ни о чём не знал, покуда не получил на подносе «счёт» от Джонни. Только тогда он понял, что случилось.

— Да здравствует шестнадцатое декабря!

— Вот именно!

Они пили за последний день из двадцати — день, когда чай будет уничтожен, если только губернатор не разрешит отправить его назад, в Англию. Джонни понял, что Сэму Адамсу удалось настоять на своём. Никто из них не желал возвращения чая и мира с Англией. Положение к этому времени было таково, что никто, по чести, не верил, чтобы с метрополией можно было договориться по-хорошему. Все они только мечтали о поводе к недовольству… Да, да, вооружённого столкновения, вот чего жаждали они!

Джонни смотрел во все глаза, стараясь взглядом проникнуть сквозь клубы табачного дыма. Вон доктор Уоррен. Он разговаривает с дядюшкой Лорном и Джоном Адамсом по поводу своей газетной статьи. Вдруг он закинул голову, широко улыбнулся, почти засмеялся.

Джонни не знал, отчего он улыбается. Почему он так дурацки себя держал, почему не показал доктору руку? Он прикусил губу. После того как он показал себя таким невежей, разве может он когда-нибудь подойти к доктору и сказать: «Я, видите ли, раздумал. Посмотрите мою руку, будьте добры!» А ведь на всём белом свете нет другого такого человека, который мог бы ему помочь. Поэтому, когда доктор Уоррен несколько погодя взглянул в сторону Джонни, готовый улыбнуться и простить Джонни его нелюбезность, мальчик отвернулся. От смущения он ещё раз нагрубил.