Чтение онлайн

На этом все закончилось; Джулия опять погрузилась в сон. А может, и вовсе не просыпалась. Так или иначе, наутро она встала, отдохнувшая и безмятежная, а ночной кошмар виделся ей не более чем давней неприятностью. И в очереди к раковине, и выполняя физупр, она старалась не смотреть в сторону Вики, но все же отметила, что Вики-утренняя не имеет ничего общего со зловещей Вики-ночной. По дороге в министерство Джулия сумела немного подремать. Только оказавшись в миниправе и спускаясь по лестнице в лито, она внезапно вспомнила про О’Брайена. Накануне он вызывал ее к себе, и это определенно было не во сне. На нее нахлынул весь ужас ночных видений. В них она была изувечена! Настолько изувечена, что уже не надеялась исцелиться!

В этот миг у нее за спиной раздался восторженный клич, а потом стук ботинок по лестничным ступеням. На работу спешила Эсси: ее перекошенная шрамом щека скукожилась более обычного, полузакрыв левый глаз.

— Товарищ! — окликнула она Джулию. — Какой замечательный человек О’Брайен! А спроси: чья была правда? Отвечаю: твоя. Он даже не стал уточнять, которая к нему пришла, а которая не пришла. А как ты думаешь, что требовало ремонта? Машинка, которая одежду стирает! Мы все понаслышке эту штуковину знаем, но увидеть ее в деле — это нечто! Я с ней управилась в два счета, даром что никогда в жизни к такой близко не подходила. Ну, машина — она и есть машина. Сдается мне, даже ты там не оплошала бы. — Эсси одарила Джулию снисходительной улыбкой, в которой угадывался прямо противоположный смысл. — Он высоко оценил мою работу, по справедливости, а еще сказал, что будет и впредь мне доверять небольшие поручения. Вот что значит друг! О да! Надо признать, тут ты мне оказала добрую услугу.

Последний лестничный марш в лито они прошли бок о бок и до начала работы еще успели выкурить сигарету, одну на двоих. Эсси без умолку восхваляла О’Брайена и его волшебную домашнюю технику; Джулия ловила каждое слово. Когда они расстались и каждая приступила к выполнению своих обязанностей, Джулия с досадой отметила, что у нее вспотели ладони и колотится сердце. Но это, разумеется, прошло без следа. У Эсси был нюх на неприятности, а иначе она бы попросту не выжила. Осведомителям приходилось несладко: чуть зазеваешься — и сам станешь жертвой, потому как ненависть обращена на тебя со всех сторон. Нет, сейчас все обошлось. Джулия приказала себе заняться делом и выбросить из головы Уинстона Смита. Когда рядом вьется О’Брайен и что-то вынюхивает, любая оплошность может оказаться фатальной. Вообще говоря, пора бы уже заканчивать со злосексом. Лучше уж вести уединенную, непорочную жизнь, скрашивать ее флагами и шоколадом да тихонько удовлетворять себя под покровом темноты, чем завязывать одну интрижку за другой и найти мучительную смерть во чреве минилюба.

Джулия придерживалась этого разумного решения ровно сутки, потом продлила его еще на пару дней. Изменила свой график работы, чтобы не ходить в столовую одновременно с персоналом доко. В ходе очередного митинга к ней подкатил старинный знакомец, но она, сложив руки на груди, отвернулась. Распевала патриотические песни громче обычного и первой вызывалась сесть за фортепиано. На собрании местной организации профсоюза механиков c жаром присоединилась к общей критике 21-го общежития, допускавшего признаки голдстейнизма в объявлениях на своем информационном стенде. Вместе с участницами движения «Девушки за патриотическую любовь» ходила на демонстрацию в поддержку резолюции 42-го партсъезда. Рука понемногу заживала: Джулия уже смогла нести плакат с изображением младенца, изувеченного евразийскими бомбами; при этом она так истово скандировала «Любовь есть ненависть!», что на два дня осталась без голоса.

Такое безупречное поведение длилось до тех пор, пока Джулия однажды не пришла на вторую кормежку по своему прежнему графику. Избегать Смита оказалось чересчур обременительно; меняя свой распорядок дня, она неизбежно нарушала и распорядок Эсси; та начала брюзжать, а это уже предвещало опасность. В общем, все предосторожности теперь виделись глупостью, тем более что Смит ни намеком не упоминал о записке.

Первая попытка прошла без эксцессов. Джулия сидела вместе с другими девушками; Смит, хотя и поглядывал на нее со значением, даже не пытался подойти. Пришла она и на следующий день, и вновь он ее не потревожил. На третий день она решила, что теперь уже не страшно оказаться за столиком в одиночестве. Когда ни придешь на вторую кормежку — разницы никакой. Но забывать об осторожности не стоило — так подумала Джулия, когда Смит поставил свой поднос напротив нее, сел за тот же стол и без обиняков спросил:

— Когда вы кончаете работу?

Первой ее мыслью было не выдать своего потрясения. Чтобы выиграть время, она проглотила ложку супа — фасолевой похлебки с отчетливым запахом псины. После этого она с облегчением сообразила, что Смит разговаривает тихо и невнятно, глядя в свою миску, как будто ему и дела нет до соседки по столу. А вдобавок поблизости не отсвечивали телекраны и никого не было в пределах слышимости.

Тем не менее она уже приготовилась дать Смиту отпор, но, подняв глаза, увидела его лицо. Хотя он лениво помешивал суп, во взгляде у него читалась звериное нетерпение, как тогда, на пороге «Уикса». Джулия поспешила отвернуться, однако перед ее мысленным взором маячили эти белокурые волосы и худощавое, изможденное лицо. Он своего добьется. Помешать ему она не сможет.

Склонившись над своей миской, Джулия ответила:

— В восемнадцать тридцать.

Наутро после их первого свидания Джулия отработала два часа на уборке улиц. Это была ее любимая волонтерская обязанность. Бродишь себе по тротуарам еще до рассвета, во время комендантского часа, когда компанию тебе составляют только совы, крысы, лисицы да еще ночные патрули — эти уже лезли на стенку от безлюдья и были только рады угостить сигареткой розовощекую девушку. Изредка мимо проносился длинный лимузин, отвозивший домой какого-нибудь внутрипартийца после торжественного приема или военного совета. В такие моменты Джулия вытягивалась по стойке смирно, для приличия загораживая собой метлу и совок. Патрульные тоже приосанивались, как, наверное, и совы и перепуганные крысы, но только не лисицы — этим все было нипочем.

За уборку улиц Джулии полагался дополнительный талон в теплую баню на площади Доброяза. Если правильно рассчитать время (а Джулия в этом преуспела), то водные процедуры удавалось растянуть до пятнадцати минут. Отмокая в ванне, она терзалась сомнениями. С одной стороны, поначалу Смит и впрямь показал себя в наилучшем свете. Встретил ее, как ему было сказано, на площади Победы и понял без слов, что первое свидание предназначено только для договоренностей. Он дождался, чтобы их окружила толпа, и только тогда, приблизившись, заговорил, да и то почти неслышно, в сторону. Когда их прижало друг к другу, он позволил ей взять его за руку и поглаживал пальцами ее ладонь, что выдавало правильный настрой.

С другой стороны, все планы были разработаны исключительно ею самой. Да, он подсел к ней в столовой, но затем просто ожидал ее указаний. Ничем не выдавал своего предшествующего опыта. Ни разу не шепнул «дорогая», не погладил ее по заднице — не прибегал ни к каким уловкам и сигналам, которыми мог бы выдать свой опыт лукавого заговорщика. Ко всему прочему, в нем сквозила и какая-то робость, совсем несвойственная террористам. Можно было подумать, он впервые отважился преступить установленную партией границу дозволенного и задыхался от такой дерзости. У Джулии крепло убеждение, а точнее, гнусное подозрение, что он наведывался в «Уикс» с единственной целью — поглазеть на товары. Но она уже зашла достаточно далеко и не могла полагаться на то, что прямо сегодня вечером перед ней нарисуется другой мужчина, готовый ее ублажить. Приходилось довольствоваться тем, что подвернулось.

Из бани она пошла к Мелтонам и потратила два доллара из своих денег, внесенных в конторскую книгу «вдов Хэррингей», на плитку контрабандного шоколада. Такие привозили в фольге и яркой обертке с евразийской надписью и условным горным пейзажем, но миссис Мелтон аккуратно снимала обертку и заворачивала плитку в проловскую газету. Яркие обертки грозили навлечь на Джулию неприятности, а пролы скупали их отдельно для украшения комнат. На загородные свидания Джулия брала с собой шоколад отчасти как подарок по случаю знакомства, но в основном чтобы обеспечить себе алиби. При обыске она всегда могла сказать патрульным, что отправляется на ферму, где обменяет его на масло или мясо. Шоколад они в таких случаях, естественно, забирали себе, но ее ущерб этим ограничивался.

Все нужные автобусы, о чудо, ходили бесперебойно, и она успела на тринадцатичасовой поезд, идущий до места встречи. Дорога заняла чуть менее часа; за окном проносилась загородная местность, внушавшая ей тревогу своим сходством с ПАЗ. Чтобы скоротать время в пути, Джулия складывала из бумаги лошадок для малыша-прола, который смотрел на них как завороженный, повторяя за ней: «Лофатка». Его мать глядела на это волчицей, нехотя приняла в подарок аккуратные поделки и кое-как запихнула в сумку, где они, конечно же, были обречены. Этот эпизод несколько подпортил Джулии настроение. Ну почему пролы вечно держатся не по-товарищески? Впрочем, ступив на платформу, она приободрилась: кроме нее, здесь больше никто не выходил. Было бы нежелательно прямо тут столкнуться со Смитом, а еще хуже — попасть в кольцо туристов, которые начнут втягивать ее в разговоры, а то и зазывать с собой на пикник. В погожие дни эти прилипалы кишели повсюду, не давая прохода одиноким девушкам и якобы спасая их от перспективы саможита. Для Джулии не одно свидание пошло насмарку из-за толпы развеселых чужаков, нагруженных пакетами сэндвичей с протеиновой пастой.