Чтение онлайн

Двое из трёх старейшин семей, вместе с большей частью своих детей, находились на служении Чав-Чав. Как самый слабый вид, их использовали для самого низменного и унизительного труда: убирать дерьмо, прислуживать за столами, мыть посуду с возможностью доедать остатки, крошки со столов более сильных семей. Две из четырёх участвовавших в жеребьёвке однохвостых сестёр стали рабынями Чав-Чав и уже десять лет страдали вместе со своими семьями, требуя вновь бросить жребий, сменить оковы на долгожданную свободу. Грызня между кошками выходила на новый уровень. Чав-Чав знали, кому и о чём нашёптывать, как ссорить, разделять, а потом властвовать над теми, кто за крупицу власти и свободы был готов предать родную семью.

Главный воин племени, сильнейшая из второго поколения Кетти, та, что победила в бою красную, пышущую жаром птицу, та, что нашла Агтулх Кацепт Каутль, видела: вот-вот между её матерями случится страшное, и это полностью разрушит её планы.

— Позвольте говорить! — поправив красное перо так, чтобы все вспомнили, кто просит, выходит вперёд к «камню единства», главный воин.

— Укому, дочь моя, говори, вразумляй эту двухвостую, так больше продолжаться не может… — обратилась к дочери одноухая мать, которая тайком передала своего первенца под опеку двуххвостой сестры в надежде сохранить несчастную от участи рабыни.

— Мама, — играя мышцами, напрягшись, показав всем местным самкам свою гордость, свой пышный мех на спине, хвосте и руках, Укому произносит: — Нужно подождать. Агтулх Кацепт Каутль примиряется, приживается как чужак на новом месте. Его проклятье вполне реально, ведь Цветок его расцветает тогда, когда у других свирепые ветра прижимают побеги к земле. Я верю в Кацепт Каутль, вижу, как горят его глаза при наблюдении за нашими самками.

— Ты разбиваешь мне сердце, дочь моя, — говорит одноухая, лишившись поддержки той, на которую рассчитывала больше других.

— Мама, Кацепт Каутль награждён просто изумительным проклятьем, хотя сам об этом не знает, не падайте духом!

— Да что за проклятье такое? — четыре из пяти кошек требуют ответа от своего вождя, что до сих пор старательно обходила этот вопрос. Она хотела, чтобы её дочь стала первой, хотела, чтобы та непременно забеременила, но боги наказали её за жадность.

— Агтулх Кацепт Каутль цветёт лишь тогда, когда его стебель сам находит достойную пчелу. Если рядом с ним окажется та, кто его заинтересует, его корень тут же станет твёрдым!

— Вздор! — недовольно, чувствуя, что её обманывают, кричит вторая сестра.

— Этого не может быть, цветы не цветут по желанию! — кричит пятая.

— Дочь, так не бывает. Это противоестественно… — разочарованно, не веря в свою кровиночку, ту, о которой вспоминала горькими ночами, склоняет обречённо голову одноухая. — Процесс цветения очень важен, за самцом нужно ухаживать, выхаживать цветок долгими часами, иначе он может не подняться. У молодых самцов на подготовку обычно уходит до двух-трёх и трети светового дня на игры, цветение и покрытие самок. У взрослых, с помощью ласки и прикусываний, может расцвести лишь под четвёртой-шестой Агохлу и Онохо; там главное стараться и не сдаваться.

— Моим кошкам удалось заставить его цвести сразу, в час угрозы. — Понимая, что готова сознаться в своём главном грехе перед советом, Укому снимает нож и кладёт на святой камень. — Я и мои сёстры изнасиловали Агтулх Кацепт Каутль при первой встрече. — Кошки охнули, одноухая подорвалась с места, схватившись за сердце.

— Это ещё не всё, — не глядя матери в глаза, продолжает покаявшаяся воительница. — Мы были грубы, жестоки, я обещала убить его сестру. Заломала его, стала кусать под святым корнем, мять и облизывать его, а после велела нашим Кетти оседлать его и делать всё, что заблагорассудится. Похоть овладела мной, я начала понимать важность этого самца лишь спустя несколько дней, когда пелена стала сходить с наполненного похотью и удовольствием разума.

Четыре старшие Кетти в племени заскрежетали зубами. «Как кто-то из их племени, из Кетти, мог так поступить с драгоценным самцом, со святым? Как жестоко, несправедливо!» — думала каждая из старейших сестёр.

— Разве такой я тебя растила, Укому? Неужели эта двуххвостая ведьма на тебя так повлияла? — упала на своё место одноухая, стыд и позор свалились на её плечи.

Дочь, с покаянием грешницы, представшей на суде, продолжает свой рассказ:

— Когда у него расцвел, Агтулх Кацепт Каутль, нет… Тогда я подумала, что это кто-то из-за гор, заморский варвар. Разум затуманила жадность к той, на кого самец смотрел так, как никогда ни один из увиденных мной самцов не глядел на самок. Он был готов умереть, отдать жизнь за… за трусливый, завернутый в ткани, плачущий кусок мяса. Мне кажется, своими действиями я самолично нанесла племени удар в спину, а… — голос Укому задрожал; впервые с детства, с того дня, когда её толпой, при сёстрах, отдубасили палками Чав-Чав, обвинив в том, что сами сделали. Тогда Укому обещала себе никогда больше не лить слёз, но сейчас, каясь перед матерью, что расскажет её сестрам, дочери, так же попавшей в рабство и мучившейся без самца, не могла сдержать слёз. Укому стыдно, до смерти стыдно.

— Мать моя, в том, что Агтулх Кацепт Каутль не даёт нам семян, моя и только моя вина. Есть вероятность, что я нарушила цикл созревания, что он ненавидит нас из-за меня. Я пренебрегла ритуалом, неправильно воспользовалась дарованной богами силой, и, возможно, за это его настигло проклятье, о котором он постоянно говорит. Я говорила с ним, угрожала, и сейчас держу в страхе. Я и только я виновата, а значит, и отвечать мне. — Лоб Укому упирается в землю. — Возьмите мой нож, перережьте горло, что отдало столь ужасный приказ, и отнесите ему голову. Пусть смерть моя снимет проклятье, погасит ненависть и вновь объединит пять сестёр в единой надежде вырваться из-под тирании Чав-Чав. В его корне — наше будущее!

Убивать сильнейшего воина никто не собирался. Одноухая никогда бы не позволила, наложила вето; так же не дала бы такого приказа двуххвостая глава Олай Дав-Вай. Ведь она самолично одобрила действия подопечной, а после: «стало быть, если проклятье не исчезнет, придётся умереть и мне?» — умирать двуххвостая не собиралась, по крайней мере до тех пор, пока дочь не разродится.

— Твой грех очевиден, но завтра — последний день Цветения. Ты нужна живой. — Видя, как пала духом после признания воительницы некогда сильная семья, Олай Дав-Вай добавляет: — Если подумать, всё не так плохо. Укому, у него ведь мог подняться и не только из-за тебя, верно? Да и проклятие могло быть наслано ещё до тебя, ведь остальное всего лишь домыслы. Окружи Кацепт Каутль теми самками, что были с тобой в день насилия. Возможно, твой грех не так уж и велик, а одна из воительниц просто приглянулась Цветку небес, а ты, не зная этого, всего лишь его слегка поторопила.

Все старейшины поднимаются из-за стола и одобрительно кивают. В словах двуххвостой они слышат попытку поднять боевой дух, показать, что не всё потеряно и рано сдаваться.

— Хоть ты и поступила омерзительно, — выдавила из себя одноухая, — но и о долге самки забывать не стоит. Рядом с самцом ты, Укому, должна вести себя не только как воительница, но и как самка. Искупи вину. Будь с ним нежнее и другим вели. Окружите самца заботой, настоящей, искренней. А если Агтулх не захочет наших Кетти, дадим ему любоваться своими самками. Мы заставим их целовать его цветок, вылизывать, молиться на него и просить милости, а после, когда бутон расцветёт, сами будем пользоваться его цветением. Агтулх Кацепт Каутль любит своих сестёр, готов отдать за них жизнь? Что ж, я никогда не видела такой любви самца к самкам, но и это нам на руку. Пусть оставит свою жизнь себе и своим вонючим светлокожим, а нам отдаст семена. — Внезапно жестко, в душе и на словах одобряя величайший грех лишь ради того, чтобы поддержать дочь, говорит одноухая.

Олай Дав-Вай в восторге от решения сестры, ведь по факту, впервые та одобрила её методы.

— Ему придётся полюбить нас. Во имя племени, во имя Кетти! — кричит двухвостая старейшина.

— Во имя Кетти! — поддерживают её другие старшие кошки.

Утро следующего дня. Лагерь выживших.

В очередной раз с момента падения самолёта я проснулся со странным чувством, что проспал. Состав моей охраны за ночь полностью сменился. Подозрительно. В особенности смущает то, что я лично запомнил тех, кто сегодня был в шатре — по лицу, а где-то и по другим, вечно открытым моему глазу местам. Это всё они, те, кто участвовал в нашей первой и, надеюсь, не последней оргии. У одной, той, что стояла с глиняным графином воды и мило улыбалась, была родинка у пупка. Тогда эта ебнутая, на всю голову, высунув длинный, острый язык, с удовольствием насаживалась на большой палец моей ноги. Та, что слева от неё, держала поднос с фруктами и имела три шрама в виде удара когтями на плече. Вот она с большой радостью вылизывала мои пальцы, прежде чем воспользоваться ими для самоудовлетворения. Также, у входа, с оружием в руках, я видел Ахерон и краснопёрую, мускулистую здоровячку. По усталым глазам её, по хвосту, который просто веником лежал на земле, было понятно, что эта Кетти как всегда — не в духе.