Чтение онлайн

— А если сделать оперение? — предложил Бердяга. — Тысячи лет стрелы летают…

— И это пробовали.

— Ну и?

— Хвостовой стабилизатор отваливается.

— Что, скорость большая?

— Нет, просто эти деревяшки невозможно сделать идеально прямыми, вот и…

— А зачем он вообще нужен? — бесцеремонно вмешался Мишка Нечихаев, благо эмалевый крестик на мундире мальчишки гарантировал отсутствие подзатыльников, привычного воспитательного средства. — Фейерверки у Ивана Петровича без всяких палок в заднице летают.

— Только недалеко, — заметил Засядько.

— Зато крутятся! — настаивал юный кавалер. — Косых дырок в ней наделайте, вот и всех делов.

— Чего наделать?

— Да вот же… — Нечихаев оглянулся, взял со стола бумагу и перо. Дальше его бормотание стало неразборчивым, до меня долетали только обрывки фраз. — Эту загогулину сюда… тут фитюльку забить потуже… дырки здесь, здесь и здесь… а когда дойдёт, да как херакнет!

Ладно, не буду мешать изобретателям, придумают и без меня. Я уже успел заметить, что знания из будущего не являются сейчас чем-то из ряда вон выходящим и не производят эффекта божьего откровения. Необычные, иногда даже устаревшие сведения… Более того, покопавшись хорошенько в архивах, нашёл столько прожектов, опередивших время лет на сто пятьдесят, что просто диву даюсь. Есть чертежи цельнометаллической подводной лодки, приличного планера, автомобиля на паровом ходу, магазинной винтовки, дирижабля, самоходной морской мины…

Последнюю, правда, после некоторой доработки запустили в производство в Кронштадте и успели вооружить несколько корветов Черноморского флота, сопровождающих купеческие суда во Францию, а вот всё остальное… И ведь дело даже не в том, что не хватает денег в казне (энтузиасты-прожектёры готовы продолжать работы за свой счёт), а попросту никому это на хер не нужно. Вот так одновременно — на хер, и не нужно.

Ну ничего, бля, научу ещё надевать сапоги на свежую голову! И денег найду, пусть даже для этого придётся вывернуться наизнанку. Хм… погорячился… лучше других наизнанку вывернуть, а своя шкура нравится такой, как есть. Ур-р-р-оды! Носом землю рыть будут, разыскивая пророков в своём отечестве. Ваньку лапотного в задницу поцелуют, а не немецкого механикуса с моноклем в глазу. Кстати, почему все фашисты так любят монокли? Не пенсне, не очки, не лорнеты, а именно монокли? Никогда раньше не задумывался… Наверное оттого, что пока один глаз презрительно глядит сквозь стекло на унтерменшей, другой жадно высматривает… что бы там хапнуть? Все немцы от этого косоглазые!

Перед Бенкендорфом и Ловицем потом извинюсь. Или не буду извиняться, потому что они давно более русские, чем те же покойные Воронцовы. Товий Егорович способ очистки водки углём открыл. Иностранец на такое способен? Нет, так как думает не о пользе государства, а торопится поскорее набить мошну. А эти работают из чести.

— Павел, что с тобой? — сзади на плечи ложатся мягкие и тёплые ладони. Их насторожённая нежность чувствуется сквозь ткань мундира. — У тебя изменилось лицо.

— Маша?

— Ждал кого-то другого? — императрица смеётся, нисколько не смущаясь присутствием в кабинете посторонних. Она права — людей, чьё призвание состоит в готовности умереть за Веру, Царя и Отечество, нельзя назвать посторонними.

— Душа моя, я ждал явления ангела небесного, и не ошибся в надеждах.

Улыбается опять. Отрадно видеть, как лицо Марии Фёдоровны вспыхивает милым румянцем, почти девичьим. Шучу! И всё оттого, что на старости лет опять влюбился. Где-то в глубине души уцелевшие остатки натуры настоящего Павла Петровича возмущаются и предъявляют претензии к нам обоим. А не пошёл бы ты к чёрту, сумасбродное величество? Чего же тебе, собаке, в своё время не хватало? А сегодня аз есмь царь! Настоящее не бывает! Примерный семьянин, любящий муж, заботливый отец. Если и было что когда-то, то давно быльём поросло.

— Льстишь, Павел?

Очень надо… абсолютная и чистейшая правда. Да, прошлогодние потери двух сыновей и дочери оставили след на внешности императрицы, но особым образом. Морщины, появившиеся после долгих ночных слёз в подушку, постепенно разгладились и превратились в жёсткие складки — признаки волевого характера, до поры дремавшего и сейчас маскируемого обычной мягкостью. А седина… что седина? Её, в конце концов, всегда можно подкрасить.

Мне всегда везло с женщинами. И сейчас, в настоящем, и тогда — в будущем.

— Нет, не льщу. Но ты задержалась.

— Читала письма своих милых родственников.

Судя по выражению лица, слово «милых» заключено в кавычки. Впрочем, я те пространные эпистолы тоже читал, так что чувства супруги разделяю. Да, не подумайте, будто ищу что-то компрометирующее, просто Бенкендорф отказывается перлюстрировать почту Марии Фёдоровны, ссылаясь на… Много на что ссылается, а дело-то делать нужно. Вот и просматриваю корреспонденцию. Но вежливый вопрос всё равно необходим:

— И что пишут, дорогая?

Морщится, будто вместо букета цветов получила в подарок огромную бородавчатую жабу. В кабинете мгновенно смолкает гул голосов. Решили, что между нами произошла размолвка? Скорее всего так — вон граф Кулибин смотрит с осуждением. Вслух не скажет, но в глазах такой укор…

Мария Фёдоровна спешит успокоить народ:

— Представляете, господа, цесаревича Николая кто-то научил ругаться плохими словами.

Наивная, разве хорошими словами можно ругаться? Но сделаю заметку на будущее — никогда не говорить о политике в присутствии детей. Или следить за речью, что более разумно, но менее выполнимо.

Тема нашла живейший отклик, люди заинтересовались, пустились в воспоминания, и опять появилась возможность спокойно говорить:

— Просят денег?

— И это тоже. Или ты думаешь, будто могут быть другие просьбы?

— Надежда умирает последней, душа моя.

Я тоже наивный. Прошли те времена, когда немецкие родственники пытались строить интриги, шпионили в пользу прусского или австрийского двора, жаловались на территориальные поползновения более сильных соседей и прочая, и прочая, и прочая. Ныне только одно — едва удерживающиеся на грани приличия просьбы о помощи. Финансовой, разумеется.

Оказалось, что в жизни всегда есть место чуду, и Мария Фёдоровна смогла меня удивить. Она достала из извечного женского тайника, что за лифом, вчетверо сложенный листок бумаги и протянула со словами:

— Вот здесь не просьбы, а предложения.

Не понял… какая-то сволочь смеет посылать письма моей жене минуя официальные пути? Впрочем, после первых строчек выяснилось, что сволочь была не одна. Любопытно — любопытно…

— Сама как смотришь на это?

— Знаешь, — в голосе супруги чудится насмешка. — Это выглядит попыткой мышей побить кота, предварительно заручившись помощью медведя.

— А медведем являюсь я?

— Кто же ещё? Бонапарт больше напоминает помойного кабыздоха, в отсутствие хозяев пробравшегося в дом. Разгромил кухню, нагадил в будуаре, охально обидел оставшихся без присмотра болонок… Теперь кусает лакеев, пытающихся выгнать его взашей.

Надо же, до чего сочно и образно сказано! Воистину национальность женщин нужно считать не по стране происхождения, а по месту рождения её детей. Разве немка так скажет?

— Но, дорогая, Совет немецких князей…