Eden
Шрифт:
— НУ, ДА, Я ВЕДЬ НЕ МОГУ ПРИЧИНИТЬ ВРЕД ТВОЕЙ ДРАГОЦЕННОЙ ГРЯЗНОЙ ПОДСТИЛКЕ! — Вопит она. — Ты так жалок! Трахаешь грязнокровку, только потому что она такая слабая и беспомощная. Я еще могла бы понять, если бы она была чистокровной, или, на худой конец, полукровкой, но ты не можешь бросить меня ради недочеловека, грязного животного! Ты не посмеешь так поступить со мной!
Смутно, но я вижу, как она берет его за руку, в которой он держит палочку, и указывает ею на меня.
— Оглуши ее, Люциус, — неистово шепчет она. — Просто оглуши и оставь умирать. И все твои проблемы разом решатся. Темный Лорд будет думать, что она сама убила себя, а ты избавишься от этой заразы, что отравляет тебя. Сделай это. Другого выхода нет.
Она отпускает его руку, но палочка Люциуса все еще направлена на меня. Он думает. Решает, избавиться, наконец-то, от обузы, или нет?
Расфокусированным взглядом смотрю на него, но не могу разглядеть черты его лица. Но так ли мне это необходимо — видеть его лицо, когда он будет произносить заклинание, что убьет меня?
Он поднимает палочку выше, поворачиваясь к Беллатрикс.
— Ты просишь о невозможном, — его голос звенит от ярости. — Круцио!
Душераздирающие крики наполняют комнату, крики жертвы, бьющейся в мучительной агонии. Беллатрикс все же познала на себе всю силу своего любимого заклинания. Люциус наказывает ее. И всё ради меня.
Крики обрываются, и следует звук глухого удара, как будто кто-то падает на пол.
Стараюсь увидеть, но не могу. Темнота окончательно поглотила меня, и всё вокруг утратило смысл. Сознание плывет…
Шаркающий звук доносится, словно издалека, будто кого-то тащат по полу, а затем я слышу, как открывается дверь, и Беллатрикс вышвыривают за порог прежде, чем дверь вновь закрывается.
— Коллопортус!
Мгновения тишины растягиваются в минуты, а потом их нарушают осторожные шаги. Люциус подходит ближе и склоняется надо мной.
Теплая ладонь касается щеки.
— Грязнокровка?
Его голос. Люциус. Пытаюсь ухватиться за него, но он все время ускользает, как песок сквозь пальцы…
— Грязнокровка, ты меня слышишь?
Он переплетает свои пальцы с моими, и я инстинктивно сжимаю крепче его руку.
— Поговори со мной, грязнокровка. Ты должна держаться. Просто держись, не уходи.
Он хочет, чтобы я жила. Несмотря ни на что, я нужна ему живой…
Но хочу ли я жить? Хочу ли я и дальше продолжать жить в мире ненависти, предубеждений и страха?
Слова даются мне с трудом.
— Зачем? Почему вы хотите, чтобы я жила?
Он колеблется несколько секунд, но потом крепче сжимает мою руку.
— Ты знаешь почему, грязнокровка.
О, да, знаю. Вот он — момент истины. Это странно, ненормально и нелогично, но в эти минуты я, как никогда, знаю, что происходит. Я поняла это намного раньше него.
Но, неужели, этого достаточно, чтобы я хотела жить?
— Родители, — через силу шепчу я. — Я увижу родителей…
Люциус поднимает меня на ноги, слегка встряхивая и прижимая к себе так крепко…
— Держись, — неистово шепчет он. — Я призову зелье, которое поможет тебе исцелиться, мне лишь нужно, чтобы ты смогла его выпить.
— Я не хочу, — слабо выдыхаю ему в грудь. — Не хочу…
Он еще сильнее стискивает меня в объятьях, вжимаясь в меня так, что мы практически становимся единым целым. Я чувствую его тело, его запах. Пытаюсь отстраниться, но вокруг так темно.
— Я ничего не вижу! — Всхлипываю в отчаянии. — Пожалуйста, не отпускай меня!
И он не отпускает. Моя голова покоится на его плече. Его руки дрожат.
— Держись, Гермиона. Мне нужно, чтобы ты держалась.
Гермиона…
Гермиона.
Моё имя. Он вновь назвал меня по имени. И я могла бы ухватиться за него, чтобы окончательно не поддаться тьме. Оно, словно доказательство того, что я еще существую, что я еще жива. Если бы только того, что Люциус видит во мне человека, было достаточно, чтобы спасти меня. Это не так уж и мало. Но уже поздно. Мое имя из его уст значит для меня всё. Не просто грязнокровка, а Гермиона…
Мир гаснет. Я проваливаюсь в спасительное небытие.
Глава 26. Первородный грех.*
И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.
И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. Ветхий Завет, Книга Бытие, глава 3.
Если бы я только могла догнать их… Мне так необходимо вновь увидеть их лица…
Облизываю губы. Сухие. Как наждачная бумага.
Девочка заливисто хохочет, и мальчишеский смех вторит ей. Ну, почему они так быстро удаляются?! Я не могу их разглядеть…
Чувствую крепкое пожатие чьей-то ладони. Чужие пальцы до боли впиваются в кожу, наверняка, оставляя синяки…
Я почти догнала их. И уже могу различить длинные, вьющиеся, рыжие локоны маленькой девочки, но вот другие дети… никак не могу их увидеть…
Кто-то осторожно заправляет мне за ухо выбившуюся прядку волос.
Помоги мне. Молю тебя, помоги. Верни меня обратно.
— Грязнокровка?
Его голос. Обволакивает меня, сковывая железными цепями и выдергивая из моего видения. Я почти прихожу в сознание. Мне бы только последовать за этим голосом, зовущим меня, и тогда, возможно, я смогла бы…
Он крепче сжимает мою ладонь.
— Ты очнулась?
— Ммм, — глухой короткий стон дается мне с огромным трудом.
Чуть приоткрываю глаза, и свет проникает сквозь все еще сомкнутые ресницы, рассеивая мрак, в котором я была. Тусклый золотистый свет.
Потихоньку открываю глаза еще шире. Взгляд натыкается на крошечное светящееся пятнышко. Пламя свечи. Свечи, стоящей на прикроватной тумбочке.
— Грязнокровка?
Поворачиваю голову, встречаясь взглядом с ним. Он, как обычно, бледен и сосредоточен, но что-то в нем изменилось. Непроницаемая маска подернута дымкой беспокойства.
Он глубоко вдыхает и поспешно выдыхает, когда наши взгляды встречаются.
Слабо вздыхаю и чуть повожу плечами. Я лежу на чем-то теплом и мягком…