Чтение онлайн

Первое место мы отдали подружке Кости Азадовского, я не помню, как ее звали (недавно вспоминали с Костей тот день рождения, и он ее имени тоже не помнит). «Ради таких красавиц мужчины теряют головы», — оживленно сказала М. М. «И ради таких мужчин, как Иосиф, Костя, Яков, некоторые женщины теряли тоже», — подумала я. Свою я давно потеряла. И вот, сидя с потерянной головой, я ела и смотрела на людей и стол, и мне казалось, стол был заставлен множеством салатов и угощений — тогда умудрялись делать еду из ничего, и М. М. была не последняя среди таких волшебниц, устроив своему сыну праздник из ничего, а точнее, из любви. Но почему-то нет фотографий застолья, по крайней мере я не встречала.

После всех тостов за здоровье, самых что ни на есть обычных, никто ничего не говорил выдающегося: ни про время, ни про метафизические стихи, ни про будущую Нобелевскую премию. Все напускали на себя загадочность, молчали, ели, пили. Кто-то предложил спеть «Лили Марлен» в переводе Иосифа:

— понеслось под пятиметровый потолок. Пенье без музыки. Пели кто во что горазд, одну и ту же ноту не выводили, хотя Иосиф и постукивал ладонью по столу, пытаясь как-то дирижировать. Лучше всех пел Яков, или так мне казалось, у него был глубоко окрашенный голос и чувствительное ухо. Пишу с пристрастием.

Кого я запомнила из гостей? Нельзя было не заметить Геннадия Шмакова, который громче всех говорил. Я его видела первый раз. Он показался мне высокомерным и напыщенным, человеком абсолютных мнений и снобом. У него тогда была жена, красавица Марина. Я понятия не имела, что он — «трехмерных пространств нарушитель», что у него есть особые склонности. В тот день где-то в подсознании я только отметила, что его жена Марина слишком снисходительно относится к своему мужу и все больше восхищается моим; конечно, эти наблюдения можно списать на мою ревность. Интенсивность воображения затмевает реальность. Но все-таки так оно и было, хотя об этом можно спросить саму Марину.

Впоследствии я с Геной познакомилась ближе, стала ценить его широту и бескорыстие, суперобразованность. И еще: ему нравился мой смех и моя книжечка про разговоры Илюши. Его слова из письма ко мне — «редко встретишь юмор у русского человека.» и «твой смех и насмешки переживут настоящее» — доставляют мне приятные минуты. Я люблю перечитывать некоторые письма. «В вашей радости открывается ваше страдание». Он был не только виртуозом безостановочного речитатива, но и виртуозом кулинарии. Если кто попробовал его взбитую рыбу, тот никогда, ни до ни после, не мог сказать, что ел где-либо что-либо подобное. По крайней мере мне не приходилось, и жаль, что уже больше не отведать кушаний Гены Шмакова и не услышать его снобистско- эллиннских комментариев по разным поводам.

Кушнер выглядел под стать мне, не скажешь, что видный. Показалось, что в нем нет ни уверенности, ни мужественности. Якову нравились его стихи, они вместе ходили в литобъединение, которое вел Глеб Семенов, и у нас в архиве есть от руки написанные Сашей стихи, рассказы, записи. «Что делать с первым впечатленьем? Оно смущает и томит. Оно граничит с удивленьем. И ни о чем не говорит», — читал Яков строчки Кушнера. И я ничего не могу поделать с первым впечатленьем.

Миша Мейлах, изысканный, утонченный, несколько надломленный. Такой профессорский сын. Интеллектуал. Знаток обэриутов и провансальских трубадуров. Кулаков нарисовал его портрет и назвал «Гамлет». Как всегда, кулаковский портрет — это проникновение в глубину. Я какое-то время мечтала женить Мишу на своей сестре, но ни он, ни моя сестра об этом не знали. И ему пришлось стоять на голове и концентрировать внимание на игольном ушке, не подозревая о моих намерениях. Якова Гордина тогда не я заметила, а он меня — по хохоту, и с того дня рождения Иосифа он стал думать, что я самый что ни на есть веселый человек в Петербурге. Наверное, про себя подумал: дурочка, но не сказал.

Гарик Восков, мягкий, доброжелательный человек, с задумчивым и вдохновенным лицом обменивался с Яковом какими-то монашескими рукописями и мнениями о христианстве.

Константин Азадовский с одной из своих дам были неотразимы. Высокий, с картинно величавой осанкой. Манера разговаривать мягкая, но убедительная.

Самая изысканная толпа, когда людей много, становится скучной. Никто не знает что говорить, чтобы не показаться глупее другого, обмениваются вымученными репликами, и под поверхностью разговора часто улавливается некое соперничество. Каждый индивидуален, если не сказать эгоцентричен. Открещиваясь от коллективной идеологии, впадаешь в другую крайность.

«Встреча творческой молодежи» — так назывался вечер в Союзе писателей в январе 1968–го, который совпал с днем рождения Якова. Для того чтобы эта «встреча» прошла, была пущена в ход масса ухищрений, вовлекались все более или менее приличные силы и связи. Борис Вахтин был одним из главных — у него были не только влиятельные знакомства, как я уже писала, но и фантастическое обаяние, которое действовало даже на сверхпартийных женщин. Он собрал все — и связи, и обаяние, и волю. Только творческими усилиями таких людей, как Вахтин, в том царстве несвободы происходило что-то человеческое, настоящее. Борис создал экспериментально–литературное объединение, и оно решило заявить о себе — сделать эксперимент. На первом этаже была выставка Яшиных творений, а на втором, в красивом колонном зале, — чтение. Много написано об этом вечере и у Сережи Довлатова, и у Якова Гордина, и у меня. Я не буду останавливаться на том, сколько пришло людей на встречу, какой гвалт и шум стоял в зале. Уже для начала публика обалдела от Яшиных абстрактных творений, галдели, кто что видит, кто подводные геологические слои, кто разрезы камней, кто ничего не видит, кто ужасные малеванья, а кто просто разевал рот от удивления.

В середине вечера к Якову подошли два представительных молодых человека, как потом выяснилось, комсомольские вожди Ждановского райкома комсомола, мечтающие о своем варианте социализма, и предложили организовать Яшину выставку в их клубе «Каравелла». Яков согласился. Что и как происходило на «каравелле» я подробно описала в эссе «Об одной беспредметной выставке». Как картины после Союза писателей поехали по городу, как побывали в Большом доме, как вокруг них развернулось сражение за чистоту социалистических линий и идей, как у защитников картин были неприятные встречи и предупреждения, даже у знаменитого актера И. Смоктуновского. И все-таки после всех приключений и обсуждений картины вернулись домой — их не удостоили чести поместить в музей хранения антисоветских материалов при Комитете государственной безопасности.

Где, интересно, теперь это уникальное собрание Большого дома? Писатели и поэты, которых тогда пускали в «золотые кладовые» на Литейном, по особому приглашению рассказывали, что коллекция всего антисоветского, собранная искусствоведами в штатском, не уступала по количеству экспонатов коллекциям подвалов Ватикана. Одна картинка Якова, отобранная у арестованного писателя Кирилла Косцинского во время обыска, все- таки попала в то экстравагантное собрание. Это была ранняя черно–белая графическая работа, изображающая ужасающую физиономию, с обратной стороны которой Кирилл Косцинский надписал: «Лицо коммунизма». Якова приглашали по этому поводу на Литейный, но он находился слишком далеко на севере в экспедиции, и бал справедливости обошелся без него. (Кирилл Косцинский получил тюремный срок за антисоветскую агитацию. Общение с уголовниками не прошло бесследно для него и для русской словесности — он составил словарь ненормативного русского языка в Русском центре Гарвардского университета.)

Во второй — литературной — части вечера началось чтение рассказов, которых еще никто не слышал. Какой-то человек возвысился над кафедрой, ему пришлось почти согнуться, чтобы читать свои творения. Сергей Довлатов. В лице что-то восточное, древнеримское, гладиаторское, хотя я никогда гладиаторов вблизи не видела. Но во всем внешнем облике изумило какое-то несоответствие между большим ростом и неуверенной походкой, между правильными чертами лица и растерянными губами.

Надо сказать, что я и впоследствии всегда изумлялась многим Сережиным несоответствиям, не только внешним, но и внутренним.

О Довлатове я впервые услышала от Бориса Вахтина, который хотел привлечь Сергея в свою писательскую группу «Горожане», хотя и критиковал его прозу за легковесность и «случаи из жизни». Сергей, как известно, был секретарем у матери Бориса, читал ей литературные произведения и сам образовывался. После этого знаменитого вечера, для более близкого знакомства, Довлатов прислал Якову книжечку «Тля» Шевцова (было такое произведение, осуждающее все виды несоциалистического искусства) с надписью: «Абстрактной, художественной тле от тли литературной». Знакомство состоялось, и «литературная тля» с женой Леной стала бывать у «абстрактной тли». Гости весело слушали насмешливо–ироничного Довлатова, владеющего языком, как гибкой шпагой, и покоряющего своими байками–эпизодами дам. «Хорошо бы соединить красоту с интеллектом — выдать мою дочку Катю за вашего сына Илюшу», — шутил Сережа, после того как однажды ему пришлось их везти в одной коляске, возвращаясь после визита от нашего общего знакомого библиографа. В нашем архиве есть несколько грустно–смешных писем Сережи; то он просит денег взаймы, находясь где-то в городе Кургане; то, пытаясь купить пишущую машинку для Якова, попадает в разные нелепые передряги, то его кто-то обокрал, то обманул. и даже побил. «Мир уродлив, и люди грустны» — таким эпиграфом из Уоллеса Стивенса определяет Иосиф творческую жизнь Сергея Довлатова.