Чтение онлайн

Как мы помним из первой лекции, политическое возникает не только из военной власти, но и из секуляризации священного, предназначенного Богу. Но в то же время и политическая власть (например, египетские фараоны), по мере ее усиления и концентрации, начинает сублимироваться и выделяться из общества. Но в случае государства эта сублимация не проецируется в другой мир, а приводит к формированию в миру того, что Гоббс называет «Земным Богом». Чем больше сообщество объединяется и усиливается, тем с большей неотвратимостью его собственное единство от него ускользает, превращаясь в точку.

Уже в классической латыни слово status было важным политическим термином, и хотя оно в основном употреблялось в значении атрибута политического сообщества (rei publicae или civitatis), а именно его типа политического устройства или его стабильности, оно иногда употребляется в более самостоятельном смысле и приближается к современному понятию государства [2] .

В Средние века слово status использовалось широко, но тоже как относительная характеристика чего — либо, вместе с дополнением в родительном падеже. Оно значило примерно то же, что и сегодняшнее русское слово «статус». В частности, в правовой практике применялись понятия:

1) status rei publicae («конституция», тип правления) или status regni — как правило, здесь подразумевались аристотелевские типы правления: монархия, аристократия, демократия;

2) status regalis (ducalis, etc.) — статус правителя (еще из римского права пришло представление о личных, гражданских статусах). Постепенно это понятие переходит в представление о прочности и блеске (королевской или княжеской) власти.

То есть в феодальной системе, основанной преимущественно на личных отношениях, «статусом» называли надличный, юридический аспект личной власти. Так же сейчас мы говорим, что Иван Иванович не просто человек, а, скажем, аспирант, гражданин РФ — это его гражданский «статус».

Кроме того, status (по — французски etat) обозначает сословия, эти инкорпорированные основы позднесредневекового общества.

И наконец, status обозначал, особенно во Франции, особенный блеск правителя, ауру его достоинства.

Но в 1XV–XVI веках слово начинает широко употребляться без определяемого, просто как «статус», по — итальянски lo stato. В особенности это характерно для политической мысли итальянских городов — коммун. Почему так происходит? Потому же, почему от физического тела короля отделяется его возвышенное тело: власть как абстрактное понятие отделяется от властителя. Status без его носителя — как улыбка чеширского кота, тень без человека. Происходит как бы дистилляция политической власти. Не случайно, что etat вначале означает блеск в сублимации, украшении и обожествлении появляются предпосылки к отделению «блеска» от своего носителя, к рождению абстракции (вспомним царственный блеск платоновских идей).

Ключевым текстом в развитии понятия является «Государь» Макиавелли. Последний широко употребляет слово lo stato. Макиавелли не придумал понятие, но первым последовательно и четко использовал слово stato в его новом смысле — смысле политической единицы, режима правления, способа говорить о множестве людей как о нерушимом единстве, атоме. Первая фраза «Государя»: «Все государства (stati), все власти, которые господствовали и господствуют над людьми, были и суть или республики, или княжества». Кроме того, у Макиавелли lo stato (от stare, стоять) этимологически осмысляется в связи с прочностью, стабильностью государства. В то же время Макиавелли представляет собой переходный момент в развитии понятия — при том что ему важнее всего политическая власть как таковая, порядок как таковой, а не его конкретный «статус», в «Государе» подчеркивается, что государь {II Principe) не должен выпускать ставшее безличным аппаратом lo stato из своих рук Stato редко выступает у Макиавелли как самостоятельный субъект.

Многие итальянские теоретики, будучи республиканцами, стремятся отделить политическую власть от персоны князя и приписать ее всему политическому сообществу. В то же время продолжают развиваться теории народовластия, развитые уже внутри зрелой схоластики, например Марсилием Падуанским. Своего высшего расцвета республиканизм достигает в политических учениях французских и швейцарских кальвинистов второй половины XVI века, так называемых «монархомахов».

Но одновременно в больших государствах Европы появляется противоположная теоретическая тенденция — защитить абсолютную монархию, понятую уже абстрактно, как status, от претензий народа на власть. Суарес в Испании, Воден во Франции, Гоббс в Англии были согласны с тем, что власть — иное, чем личность правителя, но они подчеркивали, что она отличается и от народа. Поэтому Гоббс, например, предпочитает термин status (state) более распространенным тогда терминам respublica, civitas — как излишне «античным» и поэтому слишком республиканским. В «Левиафане» state становится основным политическим понятием. Гоббс про — тщательно и откровенно называет понятое так государство «Земным Богом» — впрочем, это не христианский Бог — искупитель, а, скорее, еврейский Бог ужаса и подчинения. Итак, последовательно освободившись от личности правителя и от тела народа, государство становится автономным, идеальным центром власти. Постепенно все теоретики абсолютизма закрепляют за суверенными политическими образованиями термин status — во многом просто для того (как подчеркивает Квентин Скиннер [3] ), чтобы не использовать более привычный, но опасный термин «res publica».

Каковы же логические элементы понятия, если мы рассмотрим его в поперечном срезе, так как оно закрепляется в XVII веке?

— Государство абсолютно, «от всего отделено», и поэтому абстрактно. Поэтому оно нуждается в репрезентации, которая бы связала его с частными, конкретными индивидами и группами (о репрезентации речь пойдет ниже).

— Государство обладает суверенитетом, то есть абсолютной, исключительной монополией на принятие решений. В Средневековье власть была рассеяна между королем, церковью, феодалами («вассал моего вассала не мой вассал») и институтами сословного представительства. В новоевропейском государстве она концентрируется в руках правителя (кто бы он ни был).

— Государство не вечно — оно утверждается в новом, чужом мире. Status — это общество, взятое с точки зрения его основания, конституирования во времени, постоянного возврата к основанию. Это — «темпорализованное» понятие в смысле Козеллека, но темпорализация принадлежала ему не после Революции, а с самого начала. Где идет речь об основании, там стоит вопрос и о существовании. Государство — это экзистенциальный атом, для которого стоит только один вопрос, быть или не быть, и значит расти или не расти. Макиавелли и Гоббс — те, кто

глубже всех продумали понятие, — видят в государстве оплот против внешнего и внутреннего хаоса.

— Постепенно вырабатывается понятие о государстве как а) территории, б) народе, ее населяющем, и в) правителе. Все три эти элемента находятся в неразделимом единстве. Территориальный аспект («опространствливание» государства), как мы помним, представляет из себя принципиальное новшество по сравнению со Средневековьем. Единство правителя и народа называется теперь репрезентацией, представительством. Правитель как бы воплощает собой народ, собирая его воедино и являясь, в свою очередь, воплощением Бога. Государство становится тем самым юридической персоной, единой личностью, которая может вступать в политические отношения с другими государствами, как раньше вступали в них частные феодальные князья.

— «Атомарное» или монадическое единство государства оставляет отпечаток на его внутренней структуре. Большой экзистенциальный атом, в свою очередь, понимается как состоящий из атомов маленьких. Государство постепенно разрушает альтернативные центры власти и старается образовать из народа более или мене гомогенное простое единство. В том же направлении действует Реформация, с ее индивидуалистической этикой. В отличие от средневековой корпорации, которая была сложна, качественно специфична, иерархически структурирована и так далее, новое государство все больше ориентируется на индивидуальных субъектов как на свои компоненты. В предельном случае, у Гоббса, государство имеет как бы фрактальную структуру: само атомарное, оно состоит, в свою очередь, из маленьких государств — атомарных суверенных индивидов — которые уступают ему свой суверенитет.

Со временем автономия, обособленность, единичность государства (Франции, Британии, Италии) постепенно присходит в противоречие с идеей его тотальности, полного внутреннего единства (ведь настоящее единство должно быть единством всего человечества). Возникает специфическая диалектика единого и единичного, или особенного и универсального, которая и определяет собой развитие государства в Новое время. С одной стороны, государства захватывают заокеанские колонии, фактически, если не юридически, превращаются в империи — однако сохраняют идею своего суверенного, единичного единства, которое позднее (в XIX веке) становится даже национальным, этноистори — ческим единством. И между империализмом и этатизмом возникают постоянные противоречия — так, английские колонии в Америке отпали от Англии в связи со своим двусмысленным статусом внутри и вне государства: как известно, их облагали налогом, но они не были представлены в парламенте (что, по идее, предполагалось при налогообложении), и поэтому североамериканцы восстали против Родины — метрополии.