Чтение онлайн

Но, с другой стороны, универсальные, глобальные процессы — в частности, развитие капитализма, реформация, империалистические завоевания — преодолевают границы государств и подрывают их абсолютистские претензии. Рационально — просвещенческий характер новых государств вступает в противоречие с их особенной единичностью.

В связи с этими процессами начинается противопоставление государства гражданскому обществу (ведь концентрация влечет за собой не только усиление власти, но и ее отчуждение). Выделяется интернациональный, капиталистический сектор, а суверенное государство «отступает» в специфическую автономную сферу. В политической теории XVII–XVIII веков этот процесс находит двойное отражение. Либеральные и протестантские теоретики (например, Локк) стремятся минимизировать значение нового государства, трактуя его, вслед за Гоббсом, как холодный, бездушный механизм. Власть этого механизма должна быть ограничена сферой внешнего принуждения, а позитивным жизненным руководством должны заниматься другие силы: семья, религия, экономические предприятия. Мы можем проследить, как в «Левиафане» Гоббса, который играет здесь переходную роль, позитивная сублимация власти государства (характерная для абсолютизма) постепенно переходит в негативную, демони — зирующую антисублимацию государства как холодного монстра (характерную для либерализма).

Но в конце XVIII века появляется и обратная тенденция. Просыпается античный республиканизм, пропущенный через итальянские республики, и теперь уже новому государству хотят придать функции гражданского самоуправления и гражданской свободы. В этом направлении работает Руссо, который, правда, мечтает о свободном городе — государстве, а вслед за ним Гегель, который соединяет античный этатизм с современным бюрократическим сословным государством, но, в согласии с либералами, оставляет все же относительно автономной сферу «гражданского общества».

В тот же период оформляется идея национального государства — то есть власти, исходящей от народа, и народа конкретного, обладающего уникальным языком и культурой. Эта идея тоже способствует позитивной легитимации государства, оправдывающей его территориальный и институциональный суверенитет.

В девятнадцатом веке, когда государство, перестроившись, переживает свою абсолютистскую форму и отказывается от религиозной легитимации, оно само становится мишенью для критики: множатся голоса, призывающие к его низвержению. Маркс и Ницше усматривают в этатизме Руссо и Гегеля принципиальную ложь и, возвращаясь к истокам понятия, радикально критикуют новое государство как таковое, в качестве теологического пережитка — как ложного и безличного единства, которое отчуждено от общества, от народа и является гарантом всех остальных отчуждений. Маркс выступает за разложение, Auflupung государства. Впрочем, государство переживает эту революционную критику…

По мере того как в Европе идет становление и возвышение национальных государств, продолжается захват этими государствами всего остального мира; рост капиталистических империй. На завоеванных территориях государство не стесняет себя юридическими ограничениями и идеологией народовластия, а занимается чистым администрированием, пусть иногда вполне благоволящим местному населению.

В 20-м веке, как мы уже видели в «Понятии Политического» Шмитта, ставится под вопрос разделение государства и общества, а также сведение политики к государству. Политика становится тотальной — в освободительной, революционной форме или в репрессивной тоталитарной. Ленин, который вплоть до 1917 года следует Марксу и предполагает уничтожение государства после революции, после переходного периода диктатуры пролетариата, на практике, придя к власти, выстраивает мощное государство нового, революционного типа. Это государство постепенно сращивается с коммунистической партией, бюрократизируется, но не теряет при этом ориентации на мобилизованные массы. В конце концов, под руководством Сталина оно превращается в так называемое «тоталитарное государство».

Итак, появляются тотальные государства — фашистское и коммунистическое, — основанные на сверхмобилизации, экспансии государства в гражданское общество. Эта экспансия уничтожает как автономию гражданского общества, так и автономию государства. Из государства исчезает как открытость публичной сферы («республиканская модель»), так и юридический характер абсолютного государства. Первая трансформируется в идеологизированную, истеричную публичность, второй — в тотальное иерар — хичное администрирование.

Впрочем, эти режимы держатся недолго. Одновременно с ними рушатся империалистические режимы в «третьем мире», и земля покрывается сплошной сетью суверенных государств. Идеология суверенного либерального республиканского государства, казалось бы, переживает свой расцвет, но постепенно границы государств становятся проницаемы для международных организаций и капиталистических корпораций — система власти, ранее характерная для неевропейских колоний, в более мягкой форме распространяется на весь мир. Впрочем, в ответ на давление глобализации ряд стран, например Россия или Китай, более или менее успешно охраняют свой суверенитет. Европейские страны возвращаются к идеям суверенитета в результате роста внутренних противоречий в западном мире. Парадоксальным образом, глобализация как распад суверенитета часто ведет к возникновению более мелких, суверенных, хотя и слабых государств. Наконец, рост терроризма заставляет западные страны, наряду с экспансией вовне, жестче защищать свои границы и наращивать военный аппарат. Впрочем, надо отметить, что бюрократизированные капиталистические корпорации, которые частично приходят сегодня на смену государству, происходят из того же источника, что и оно, средневековой «корпорации» как возвышенного политического тела.

Представления об абсолюте, о некоей полностью независимой инстанции, возникли давно. Они были четко сформулированы на заре европейской метафизики, в Древней Греции, когда политическая революция и секуляризация в Афинах 6–5 веков до н. э. позволили прийти к рациональному понятию о Едином. В трудах Парменида и Гераклита (вспомним известный фрагмент последнего: «мудрое от всего отделено» [4] ) уже намечено представление об абсолютном, то есть полностью автономном и в то же время всесильном начале. Впоследствии эти представления развивались, переплетаясь с религиозными, монотеистическими верованиями и с политическими институтами монархического типа. Возникла религиозная и политическая метафизика.

Но, конечно, метафизика абсолюта возникла не на пустом месте. Многие исследователи, и особенно Джорджо Агамбен, выводят понятие суверенитета не из рациональных корней, а из первобытно — религиозных. Агамбен показывает, что архаические религии, в частности римское язычество, понимали под священным (sacra) не просто сферу культового и потустороннего, а особую категорию исключения, под которую подпадали как властители (цари), так и отверженные, отторгнутые из человеческого сообщества в мир животных. Это наблюдение дает Агамбену возможность говорить о суверенитете в предельно обобщенном, аисторичес — ком смысле и делать апокалиптические выводы в отношении сегодняшней эпохи — когда, по формуле Беньямина, «состояние исключения становится правилом», и человек, возвышаясь над собой, одновременно низводится до стадии простой животности.

Суверенитет в понимании Нового времени — не просто абсолют, а абсолют, полемически заостренный против потустороннего религиозного абсолюта. Это — суверенитет против суверенитета. Противоречивость ведет к постоянному оборачиванию понятия, которое попеременно служит то для экспроприации и отчуждения власти, то для ее апроприации в борьбе.

«Здесь Родос, здесь прыгай» (а не обещай прыгнуть позднее и в другом месте); «Здесь роза, здесь танцуй» — этот полемический, антирелигиозный призыв Гегеля [5] (мы еще обсудим его подробнее) ближе всего подходит к сути современного суверенитета. Абсолютная власть здесь, сейчас, под нашими ногами (то есть на суверенной территории государства) — берите ее! Она абсолютна, а значит, не принадлежит никому в отдельности (отсюда демократия), но каждый чувствует некое беспредельное право, которое она дает ему. И если это исключительное право часто оборачивается чувством отверженности, то тем больше власть, которой требуют эти отверженные («пролетариат») в отчаянных политических революциях современности.

Слово «суверенитет» происходит от средневекового латинского слова «superanus» — превосходящий. Вот одно из ранних употреблений слова: «La tour est haute et souveraigne», «Башня высока и суверенна» (1150) [6] . В переносе вертикальной асимметрии на отношения власти отражается средневековая доктрина «великой цепи бытия». С 13 века французское слово применяется в политическом смысле, в отношении полномочий правителей. Но это пока — еще не современное понятие, так как оно не исключительно: суверенов может быть несколько, и каждый барон — суверен в своем баронстве. Кроме того, вплоть до Бодена, то есть до второй половины XVI века, суверенитет четко ограничивается секу — лярной сферой и не вторгается в прерогативы церкви (и даже у Бодена в этом вопросе ясности нет — она возникнет лишь у Гоббса). Звездный час понятия суверенитета наступает в XVI веке, во Франции, когда в условиях становления абсолютного государства, реформации и упадка влияния Церкви абсолютная власть становится предметом борьбы. Так, в учении монархомахов о народовластии возникает — уже! — идея высшей власти народа. Но этот «суверенитет» понимается еще как инкорпорированный в сословиях, которые, в свою очередь, представлены аристократией. В борьбе французского абсолютистского государства против кальвинистов, но и против универсалистских претензий Папы, появляется трактат Жана Бодена «Шесть книг о республике» [7] (под «республикой» Боден понимал просто политический организм). В этом трактате Боден дает понятию суверенитета систематическую разработку и впервые придает ему современный смысл.

Книга Бодена — первая последовательная юридическая разработка вертикали политической власти, обладающей суверенитетом. Определение суверенитета, по Бодену, звучит так La souverainete est la puissance absolue et perpetuelle d'une Republique, que les Latins appellent maiestatem [8] — «Суверенитет есть абсолютная и вечная власть Республики, которую латиняне называют maiestas». Заметьте, что суверенитетом здесь обладает прежде всего государство (Res Publico), и только затем его монарх. То есть это уже абстрагированное, безличное понятие, даже если предполагается, что его носителем выступает король. И путем суверенитета абстрагируется и идеализируется сама «республика», или государство.