Чтение онлайн

2

Одной из характерных черт англиканства — главным образом, конечно, для многих представителей его руководящего слоя — был и до известной степени является и поныне, дух христианского гуманизма: соединение добросовестной учености, мужественного и добросовестного искания научной истины, мужественной и уравновешенно-осторожной мысли с христианской верой и благочестием. Это нашло себе выражение, напр., в многочисленных трудах в области библейской и античной филологии, библейской экзегетики и особенно новозаветного и патриотического богословия, трудах, дышащих нередко и силой религиозной мысли и подлинностью задушевной веры. Такими были, напр., труды по установлению критически проверенного текста уже названных Westcott'a и Hort'a, далее, комментарии и богословские труды того же Весткотта, обоих Lightfoot'-ов - епископа John Barber Lightfoot (1828-1889) и Роберта Henry Lightfoot (1883-1953), архиепископа Бернарда, автора замечательного двухтомного комментария к Евангелию от Иоанна (1929), комментарий Armitage Робинсона (один из лучших до сих пор) к Посланию к Ефесянам (1902), и т. д.

Особенное внимание заслуживает замечательная и проникновенная маленькая книжка сэра Edwin'a Hoskyns'a (изданная им в сотрудничестве с Noel Davis'-ом) "Загадка Нового Завета" (The Riddle of the New Testament) и его же, изданная уже после его смерти, книга о Четвертом Евангелии.

Считаю долгом назвать еще одного видного англиканского епископа и ученого богослова, большого ума и большой веры, на первый взгляд не очень общительного и суховатого, на самом деле человека большой доброты — и очень большого знания и здравого рассуждения. Это — епископ Глостерский Хедлэм (Headlam). Я знал его в течение ряда лет бодрым пожилым человеком, мечтавшем о сближении между Церквами и пылающем любовью к христианской науке - науке, согретой силой веры. У него есть маленькая книжка (среди многих других весьма ценных книг), посмертная (изданная в 1950 году), которую нужно переиздать (она распродана): The Fourth Gospel as History (Историческая ценность Четвертого Евангелия).

Еще более интересны и значительны произведения англиканской богословской мысли 20-го века (я не касаюсь здесь более ранних периодов англиканской богословской мысли). Помещаю ниже отдельную главу, посвященную англиканскому "инкарнационному" богословию 20-их и 30-их годов нынешнего века. Здесь упомяну лишь несколько более поздних книг. Во-первых, замечательное исследование д-ра м. Ramsay'я (нынешнего архиепископа Кентерберийского): Слава Божия и Преображение Христа (1949) и его же Воскресение Христа (1946). Леонард Hodgson выпустил в 1957 году небольшую книжку Учение об Искуплении (The doctrine of Aionement); американец W. Wormann Pittinger в 1951 году — свою книгу Христианская Жертва (The Christian Sacrifice) и Алан Ричардсон - свое очень ценное Введение в богословие Нового Завета (1958-1966). [127]

Думаю, что англиканское богословие, выросшее из апостольской проповеди и богословия древних Отцов Церкви, особого своего напряжения и высоты достигло в 20-30-ых годах нашего века. Его можно назвать поистине "инкарнационым", ибо оно развивается на фоне молитвенного созерцания тайны воплощения Сына Божия (что приближает его к богословию православия и ряда руководящих богословских мыслителей современного католицизма — особенно, напр., Н. de Lubac, J. Dani'elou, Yves Congar, L. Bouyer), в ее всемирно космическом значении и оплодотво рено сходным созерцанием тайны Воплощения у великих отцов древней Церкви (напр., у Иринея Лионского, и др.). Оно породило ряд замечательных произведений христианской богословской мысли (см. ниже стр. 163). И — странно как будто бы, но на самом деле вполне понятно и внутренне последовательно — этот подъем богословски-молитвенного созерцания тайны Воплощения соединяется во многих случаях (так особенно у епископа Гора и его богословской школы, у архиепископа Темпля и многих других) с повышенным практическим — и в то же время богословски-мистическим интересом к делу социального служения Любви: Воплощенный Сын Божий открывается нам с особой силой - и при том решающей для всей духовной судьбы нашей, согласно Его собственным словам (Мф 25. 31-46) — в страдающем наименьшем брате нашем. Это вдохновение широкого социального служения страждущим людям во имя страждущего Сына Божия охватило целый ряд поколений лучших англиканских священников и молодых кандидатов к священству в 20-ых и 30-ых годах этого века — времени большого подъема умственного, молитвенного, мистически-созерцательного (в духе предания древних Отцов) и каритативного в жизни Англиканской Церкви (Church of England), чему я сам был близким свидетелем. Эти годы были вместе с тем и временем, может быть, наибольшего приближения настроений и веры ряда руководящих лиц Английской Церкви к религиозному вдохновению и преданию Православной Церкви. Очень большое впечатление производил на меня тогда этот подъем религиозной жизни среди англиканской молодежи, готовящейся к священническому сану. Жизнь этой молодежи, усиленная умственная работа, иногда полная рвения и исследовательского энтузиазма начинающих ученых, была сосредоточена вокруг молитвы и участия в Таинстве Евхаристии (ежедневное причастие во многих колледжах). С этим соединялась и здоровая физическая деятельность (см. ниже стр. 149).

3

Но есть и большие опасности и соблазны, проявляющиеся в жизни Англиканской Церкви, как в религиозной жизни повсюду, но некоторые из этих опасностей особенно присущи именно англиканству, отчасти связаны с историей его возникновения и роста и с окружающей его общественной и политической средой. Возникновение англиканства в значительной степени проникнуто духом компромисса. Иногда это - разумная средняя линия между крайностями, стремление найти некий органический синтез, но иногда — и даже очень часто — это именно компромисс, т. е. неорганическая уступна различным внешним, главным образом политическим воздействиям, исходящим в первую очередь от власти, то стремящейся дипломатизировать (и привлечь к себе умеренные элементы разных направлений), то брутально-бесцеремонной.

Подчиненность Церкви Государству _ не политическое только, но и в вопросах веры и богослужения — явилось одним из основных зол в жизни Английской Епископальной Церкви (Church of England). Это с болью сознавали - и нередко обличали - многие из лучших ее представителей. Но - что еще хуже - этот исторически довольно случайно сложившийся компромисс, сыгравший такую роль при создании Англиканской Церкви, породил дух компромисса, словесного внешнего соглашательства, желающего внешне соединить трудно соединимое и даже несовместимое — дух, который так часто проявлялся и проявляется в истории англиканства. Никакая Церковь не имеет ни возможности, ни права исследовать глубочайшие внутренние убеждения или мысли верующих, но в Англиканской Церкви можно проповедовать, в качестве священника или епископа, в печати или с кафедры учение, идущее в разрез с глубочайшими основами учения Церкви - и оставаться англиканским священником или епископом. Это стало возможным благодаря духу "применяемости к окружающей среде", духу "адаптации" и уступки внешним силам (общественно-политическим, культурным) в самых основоположных и решающих вопросов веры. И, в связи с этим, апостольски-миссионерское горение молодых священнослужителей, зовущее их на подвиг социального служения ближнему, на подвиг христианской любви, могло "адаптируясь", применяясь к окружающей общественно-интеллектуальной среде, выкинуть за борт вдохновляющее благовестие и оставить только "социальное христианство" без связи его с глубинами снисхождения к нам Божественной Любви (т. е. только "горизонтальное" христианство, пользуясь современным выражением — лозунгом, распространенным, конечно, не только в англиканстве, но и в кругах протестантских и даже вышедших из среды католицизма). Компромиссность, которая нередко проявлялась в истории англиканства, помогла молодым представителям этого "горизонтального" христианства сделать себе из Социального Служения, из идеала Прогресса, Демократии, идеалы, близкие духу времени и заменившие проповедь о снисхождении Сына Божия. Это, конечно, касается далеко не всего современного англиканства, и это, конечно, не последнее слово об англиканстве, таящего в себе большие благодатные силы, но это — та опасность, которую оно теперь остро переживает.

Дополняю предыдущий очерк частью моей статьи, написанной и изданной в Варшаве отдельной брошюрой в 1931 г. после многократных и довольно длительных посещений мною Англии в непосредственно предшествовавшие годы. Приводимый ниже первый очерк навеян в значительной степени жизнью богословских колледжей; второй — литургической жизнью прихода.

I

Есть стороны современной нам англиканской религиозной жизни, которые производят глубокое впечатление. Невозможно забыть того духа глубокого и искреннего благочестия, который царит в современных английских богословских колледжах. Пишущий эти строки неоднократно жил в качестве гостя не только по дням, но и по неделям в английских богословских колледжах. Ранним осенним утром, еще в полутемноте, мелькают тени студентов, и в ванных и душевых помещениях слышится плеск воды, при этом полное молчание: до службы церковной разговоры не допускаются. С разных сторон, по полутемным, изгибающимся корридорам, студенты — но уже в белых богослужебных мантиях-накидках ("surplice") поверх своих обычных костюмов — поспешно и тихо направляются к центру жизни и центру всех строений колледжа — домовой церкви колледжа (chapel); иногда, впрочем, отправляются в соседнюю деревенскую приходскую церковь. Войдя в храм, становятся на колени на своих местах перед длинными узкими аналойчиками и молча молятся некоторое время. Каждый день приобщаются все или почти все студенты колледжа. Молча выходят они поочереди со своих мест и полукругом становятся на колени перед священником, который приобщает их из чаши.

После обедни, во время утреннего завтрака еще соблюдается молчание. Так это в "англо-католических" [128] колледжах: в Kelham, Cuddesdon, Mirfield, Chichester и др. А днем царит энергичная работа, непринужденный, юношески-бодрый, жизнерадостно-веселый тон. После получасового перерыва, следующего за утренним завтраком, когда студенты читают свои письма, газеты, начинается рабочий день краткой безмолвной молитвой, молчаливым молитвенным сосредоточием (meditation) в главной церкви колледжа или в маленькой капелле (посвященной очень часто Матери Божией —Our Lady's chapel). Студенты, начиная ежедневный свой труд, возносят в безмолвной молитве мысли свои к Богу. А затем, т. к. лекции слушают в весьма ограниченном количестве, идет усиленное чтение, самостоятельная научная работа в библиотеке: выписки, пишутся рефераты. (В середине же дня непременно или спорт или физическая работа в саду часа на 1 1/2 - 2). Еще два (или три) раза — перед вторым завтраком около 1 часа дня и перед обедом — в 7 часов — происходит краткое совместное молитвословие в капелле колледжа, состоящее в значительной степени из речитативного чтения псалмов на два полу-хора всеми молящимися — каждый полу-хор читает поочереди по стиху, а заключается день молитвами на сон грядущий — compline — (все эти совместные молитвословия длятся по 20-25 минут) в 9, 30 вечера, после чего каждый идет в свою комнату и может работать, сколько хочет, но разговоры друг с другом уже прекращаются.

Этот дух размеренного благочестия соединяется с такой юношеской непосредственностью, веселостью, простотой, с таким жизнерадостным добродушием, я сказал бы также — простодушием и доверчивостью в обращении, также и со старшими, которые воспринимаются как старшие товарищи, с такой живостью и энергией, что невольно заражаешься сам этим духом простоты и свежести и начинаешь ценить и любить эти типичные черты лучших, наиболее привлекательных - простых и искренних, представителей английского молодого поколения. И вместе с тем, усиленная, углубленная религиозность, интерес к вопросам систематического богословия, особенно же к глубинам религиозной жизни — к вопросам христианской мистики и к коллективной мистической жизни Церкви, к тому, что мы называем соборностью, к внутреннему потоку жизни церковной, как он выражается в общении святых и в благодати таинств. Таинство Евхаристии занимает центральное и основное место во внутренней жизни, в религиозном миросозерцании и опыте этих молодых будущих работников Церкви. Они говорят все, что это — питающий нерв всей их жизни и их работы. Когда они находятся вне колледжа, во время вакаций, многие из них стараются тем не менее присутствовать на обедне. Мои молодые друзья из английских богословских студентов, проводившие свои вакации в протестантских странах, в местах, где не было англиканской церкви, ходили, когда только могли, в католическую церковь (но, конечно, не приобщались там).

Это литургическое обоснование благочестия тесно соединяется с сильной мистической струей, да оно и понятно. Таинство Плоти и Крови Господней питает глубочайшие и сокровеннейшие основы и сокровища религиозной жизни человека. Вообще у лучших из этой молодежи богословских колледжей поражает интенсивность и глубина их религиозных интересов, направленных в сторону мистики, в сторону соборной жизни Церкви, в сторону социального служения братьям, вытекающего из сознания победной, мир покоряющей силы христианского благовестил.

Мне приходилось в богословских колледжах много раз останавливаться, в отсутствии их хозяев, в студенческих комнатах, и я смог произвести наблюдения над выбором книг, стоящих на студенческих полках. Тут почти всегда были английские поэты природы и религиозные поэты, соединяющие мистический порыв с религиозным просветлением мира — W. Blake, Shelley, Keats, Wordsworth, часто Thompson, великий мистический лирик недавнего времени (католик), далее творения мистиков - напр., Lady Julian of Norwich, Walter Hilton, что-нибудь о Франциске Ассизском и ряд книг по мистике и по основным вопросам религиозного опыта, особенно часто книги von H"ugel'я, книги по истории Церкви, большие новые исследования историко--догматического характера, вроде Williams'a The Doctrine of Original sin или вроде Essays Catholic and Critical или сборника религиозно-философских и историко-религиозных статей о Воплощении (On Incarnation). Конечно, сильный и нередко незрелый интерес к мистике Средних Веков может переходить иногда в склонность к религиозно-эстетической настроенности и неуравновешенности. Лучшим противодействием этому может служить строго трезвенный дух наших восточных подвижников-мистиков и аскетов. Недаром такой живой интерес у многих из этой молодежи к трезвенной и строгой ясности православного благочестия (что, ведь, в значительной степени соответствует многим из их собственных духовных предпосылок). Особенно же их привлекает мощная и твердая соборность нашей Церкви (дух древне-церковного и вселенского), питающаяся мощным, непрерывающимся живым потоком преемственности христианства.