Ее наемник
Шрифт:
«Там бардак. Все нервничают, всё должно быть идеально — большинство увидит Коннора впервые. Для них это большое событие. И для тебя тоже. Они всегда нервничают в твоём присутствии».
«Сколько охранников?»
«Вчера было четверо. Дежурят по двое, остальные уезжают в город за едой, потом меняются».
«Ты её видел?»
«Американку? Саманту?»
«Да», — процедил я. Само звучание её имени в его устах вызывало во мне что-то слишком острое.
«Видел».
«Как она?»
Он задумался. «После того, как ты видел её вчера?»
«Да».
«Жива».
«Определи “жива”, Лукас».
«В норме. Насколько это возможно».
«Определи “в норме”».
«Коннор велел подготовить её в чистом виде. Без повреждений, в пригодном состоянии».
«Кроме пальца», — отрезал я.
Он на мгновение замолчал. Я сжал зубы, подавляя эмоции, которые эта девушка вызывала во мне слишком легко.
«Это часть процесса, — произнёс он. — Её скоро заклеймят. Заклеймят всех перед отправкой».
Я закрыл глаза, заставляя себя не уходить в чувства. Это неважно. Важно одно: Коннор. Коннор. Коннор.
«Сколько всего рабов?» — спросил я.
«Шестнадцать».
Я напрягся. «Это на четыре больше, чем ты говорил».
«Мы сделали пару остановок».
«Остановок, о которых ты не сообщил».
«Они были незапланированными».
«Это не оправдание. Где и кого?»
«Две остановки. Несколько беженцев и одна американская туристка».
Чёрт.
«Продажу подтвердили?»
«Да. Отправка — через шесть дней. Девочек погрузят в тот же фургон, доставят в док Тампико — около пятнадцати часов пути».
«Как Коннор намерен пройти контроль?»
Лукас потёр кончики пальцев.
«Деньги. Он заплатил нужным людям».
«А дальше?»
«Рыбацкая лодка, потом грузовое судно — до пункта назначения».
Пункт назначения был очевиден: Гаутенг, Южная Африка — один из самых жестоких рынков торговли людьми. Там женщин продавали на фабрики, превращали в живые инкубаторы, передавали врачам-извращенцам для торговли органами.
Если Саманта Грин думает, что сейчас переживает ад, то скоро ад начнётся по-настоящему. Если только я не успею её вытащить, не разрушив прикрытия.
«Коннор собирается посетить два аукциона, — продолжил Лукас. — Рабов разделят между ними. Один — для “особенной” публики».
«Для политиков и бизнесменов?» — спросил я с презрением.
«Примерно так».
«А планы насчёт Саманты?»
«Она поедет туда, где её обучат и где она будет принадлежать только Коннору. Он будет брать её с собой повсюду. Затем, когда она родит ему достаточно, её продадут. Очень дорого. Белых женщин покупают мгновенно. Да и она красивая».
Острая боль прошила грудь.
«Почему он выбрал её?»
«Она красива. Молодая. Коннор любит американок».
Я думал о цене красоты. В Америке за неё платят тысячи. В большинстве же стран она — проклятие, которое нужно скрывать. В день, когда Саманту похитили и её фото отправили Коннору, её красота стала смертным приговором.
Лукас объехал огромный камень на дороге.
«Ты понимаешь, насколько важно, что Коннор согласился встретиться?»
«Он не “хочет встретиться”, — ответил я. — Он хочет работать со мной. У меня есть связи и в Ирландии, и в Штатах. Естественно, он хочет работать со мной».
«И у тебя бездонный счёт».
Всегда всё сводилось к деньгам.
Мы замедлились на крутом повороте, наполовину перекрытом упавшим деревом. Я сверился с GPS.
«Остановись».
«Сейчас? Здесь?»
«Да».
Он свернул с дороги, остановив джип за широким кустом папоротника, чьи огромные листья практически накрыли нас.
Я снова взглянул на часы.
Мы сидели в тишине.
Минута. Десять. Двадцать.
Потом…
«Господи Иисусе».
Из кустов вышел человек — полностью в военной форме, с ножом K-Bar в зубах, двумя пистолетами в руках, рюкзаком за спиной и лицом, покрытым камуфляжной краской.
Я улыбнулся и открыл дверь.
13
РОМАН
Морской пехотинец, здоровяк под шесть футов три, замер на месте, едва я выбрался из джипа. Он бросил взгляд на мой костюм — безупречно выглаженный, абсурдно неуместный среди этой влажной зелёной бездны, — на блестящие туфли, в которых любой нормальный человек утонул бы в ближайшей луже, и с тяжёлым южным акцентом процедил:
— Ох, да пошёл ты.
Мы обменялись крепким рукопожатием — таким, что в нём ощущалась вся история — смерть, грязь, прошлое, которое не забывается.
— Медведь, да ты выглядишь хуже лесного пожара.
— А ты, похоже, вывалился из какой-то убогой ремейк-версии «Полиции Майами». Что это за позор? — Он щёлкнул пальцем по моему воротнику. — Хорхе Армани?
— Джорджио, ты, чертов деревенский гориллоид.
— Это говорит парень, выросший на дублинских свалках, — фыркнул он, но взгляд его уже скользил к Лукасу, сидящему за рулём и пытавшемуся сообразить, что за цирк он наблюдает. — Я думал, мы работаем вдвоём.
— Это Лукас Руис, разведка CNI, — сказал я.
— Мексиканская разведка?
— Да.
— Он под прикрытием?
— Десятый год.
Медведь коротко кивнул: чужих в нашу работу не берут, если только ты не готов умереть рядом с ними. Он верил мне — так же, как когда-то я верил ему — своей кровью.
Джош «Медведь» Эллис был не просто тем парнем, которого хочешь увидеть у себя за плечом в барной драке. Он был тем, кто прикроет тебя в горах, в пустыне, под огнём — до последнего патрона. Южный парень из семьи с особняком в Техасе, он отказался от наследства и спокойной жизни ради морской пехоты после 11 сентября. Сорок один год, но внутри — сталь. И друг, который приходит, когда больше некому.
— Рад видеть тебя, брат, — сказал я. Наши взгляды на секунду встретились: там была память — тяжелая, неразрывная. — Садись.
— С удовольствием, блядь.
Он обошёл джип, рухнул на заднее сиденье — путешествие через джунгли выжало из него все силы, и он был похож на человека, вернувшегося из ада пешком. В сообщении я отправил ему лишь сухие координаты, дату и пару фраз о цели. Этого было достаточно.
Он всегда приходил.
Я тоже сел сзади и представил его Лукасу.
— Что это у тебя на лице? — спросил я, заметив серо-коричневые разводы.