Чтение онлайн

Он повернулся ко мне.

Наши глаза встретились.

И на мгновение мне показалось, что если я дёрнусь не так, он набросится и на меня. Не потому что хотел — а потому что его звериная ярость ещё не успела покинуть его.

Он вытер нож о собственные брюки. Снова и снова.

Кровь размазывалась по ткани, оставляя тёмные, почти чёрные разводы.

И вот так, с ножом в руке, он медленно вернулся ко мне.

Не сказал ни слова. Просто встал у моих ног, словно страж у порога ада.

Мы пролежали так очень долго. Может, час. Может, три. Время растворилось, как дым. Он не шевелился. Я не дышала.

И только когда тишина наконец стала настоящей тишиной, а не маской перед бедой, он повернулся ко мне и тихо, почти бережно, обнял меня.

Он поднял меня на руки так, словно я весила не больше перышка, и нёс сквозь джунгли обратно к лагерю. Я уткнулась лбом ему в шею, и его запах — кровь, пот, сталь — казался единственным реальным, единственным живым во всём мире.

Он уложил меня, не проронив ни слова.

Обнял.

Прижал к себе так крепко, будто боялся, что меня снова могут украсть.

И только когда его дыхание стало ровным, я позволила себе расслабиться.

По-настоящему.

Полностью.

Я уснула в его руках.

32

СЭМ

Я проснулась на следующее утро в объятиях Романа — тихих, тяжелых, теплых объятиях, от которых мир вокруг казался менее хищным. Листья высоко над нами слегка покачивались под ленивым утренним ветром, и тусклый голубой свет раннего рассвета просачивался между кронами, будто джунгли раскрывали глаза вместе со мной.

Гулкая жизнь вокруг — на ветвях, в траве, в притаившейся где-то глубоко воде — казалась густой, настоящей, почти осязаемой. И все же сильнее всего пульсировало нечто совершенно иное, гораздо ближе.

Между нами.

В нас.

И — воспоминание.

Поцелуй.

Все вернулось сразу, как удар тепла в ледяную кровь: выстрелы, вспышка коры над моей головой, падение в папоротник, тяжесть его тела, защищавшего меня; жестокость, которой он оборвал жизнь человека, целившегося в нас. И — поцелуй. Простой, внезапный, такой запретный, что я почувствовала, будто сделала шаг в пропасть.

«Я не умею, Сэм», — сказал он тогда.

Я резко села, и по венам прокатилась волной смесь утреннего холода, дрожи, тревоги и нескромного, горячего возбуждения.

Он сожалеет?

Сожалел ли он о том, что коснулся меня, что позволил себе опустить щиты?

Эта мысль выкручивала желудок. Я знала точно одно: я — не сожалела.

Передо мной тянулась тропа в сторону цивилизации, туда, где, в конце концов, чему-то найдётся место, что можно назвать домом. Моя родная жизнь — спокойная, предсказуемая, никчемно-безопасная — была так близко, что я почти чувствовала вкус привычного кофе.

Дом.

Подальше от него.

Последний день. Последняя ночь. Как же быстро всё переворачивается, когда рядом человек вроде Романа.

Его пальцы коснулись моей поясницы — почти невесомо, как ветер, который пробирает кожу до мурашек. Я повернулась к нему, встретив взгляд зелёных глаз, ещё туманных от сна, но от того только более красивых, мягких, невероятно живых.

Уголки его губ дрогнули, будто он улыбнулся во сне и ещё помнит его.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, пытаясь понять — то ли, что случилось между нами прошлой ночью, то ли то, что неизбежно произойдёт сегодня.

— Ты в порядке? — спросила я тихо.

— Да, — ответил он сразу, уверенно, как будто отрезал. — А ты?

— Да.

Он притянул меня к себе, и этим небольшим движением, в котором не было ни принуждения, ни сомнений, только спокойная, уверенная нежность, — он словно укрепил тонкую нить между нами, сделал её настоящей.

И я чувствовала всё сразу: восторг, дрожь, надежду и такой чудовищный страх, что хотелось смеяться — иначе я бы точно расплакалась.

Потому что из всех мужчин на планете я, Саманта Грин, влюбилась в наёмника.

После кофе и сухих пайков Роман ушёл проверять периметр, оставив меня собирать вещи, и его отсутствие вдруг оказалось почти физической пустотой. Он вернулся молчаливым, но спокойным, и мы вышли ещё до рассвета — как будто ночь со своей жестокостью и страстью была всего лишь сном, о котором никто из нас не смел говорить.

Идти было легко, пока мы разговаривали. Утро наполнилось лёгкими поддразниваниями, смехом, ворованными поцелуями, которые он дарил быстро, будто боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на секунду дольше. Мы говорили о глупостях, о неважных вещах — обо всём, кроме единственного: что через несколько часов мы расстанемся.

И странно — говорил в основном он.

Как будто после нашего поцелуя его вечная броня осталась где-то в ручье, куда мы упали ночью.

Он учил меня читать солнце, ориентироваться по теням, разжигать огонь с помощью камней. Я узнала о нём такие маленькие, странные детали, которые делают человека… человеком. Он ненавидит арахисовое масло. Он был единственным ребёнком. У него есть нелепая татуировка Конана-варвара, сделанная пьяной стриптизершей в Бразилии. И он так и не рассказал, что дал ей в обмен.

И я заметила: когда разговор касался чего-то некомфортного, он закатывал рукава; когда увлекался, глаза у него начинали блестеть; а когда думал, что я не смотрю — он смотрел на мои губы.

Но чем дольше мы шли, чем ближе становилась цивилизация, тем тише он становился.

Словно возвращение к миру людей стягивало вокруг него старую броню, кусок за куском.

День переходил в вечер, и мне казалось, что каждый шаг не приближает меня к дому — он отрывает меня от него. От Романа.

Каждый километр — как будто кому-то удаётся вырвать одну клетку моего сердца.

Мы встретили троих туристов — первые нормальные люди с нашего побега. Они прошли мимо, улыбаясь, даже не подозревая, что мы оставили за собой смерть, кровь и страх.

Я думала о своих друзьях дома. Как они будут смотреть на меня? Что скажут? Что я скажу им?

Смогу ли я когда-нибудь снова быть прежней?

Нормальной?

Сомневаюсь.

Потому что никто из них никогда не поймёт того, что теперь будет жить во мне.