Чтение онлайн

«Сэм!» — позвал я снова, и в этот момент заметил, что мой рюкзак лежит немного иначе, чем раньше, словно его передвинули с намерением, но очень осторожно, почти любя. Я рывком поднял его, стал перебирать содержимое — и, увидев пустое место, где было мыло, почувствовал, как холодная догадка пробежала по позвоночнику.

Она ушла к реке. Одна. И, возможно, давно.

Не теряя ни секунды, я бросился вниз по склону, перепрыгивая через камни, хватаясь за ветви, разрывая пространство между собой и водой, как будто мог догнать время и вернуть его назад. Солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев, было уже высоким — слишком высоким, чтобы я мог успокоить себя мыслью, что опоздал всего на несколько минут. Я понимал: я позволил себе уснуть слишком глубоко, слишком надолго, а теперь за эту слабость могу заплатить чем-то более страшным, чем собственная жизнь.

Когда я достиг берега, бурная река искрилась так ярко, будто издевалась надо мной своей безмятежностью. Рыба вспорхнула из воды, описала дугу в воздухе и исчезла в пенящейся струе, и этот звук показался мне почти символом того, как быстро и бесследно исчезают важные вещи, стоит только на мгновение потерять бдительность.

На ветке висела её одежда — аккуратно сложенная, бережно уложенная, словно она ожидала, что вернётся к ней. Но самой её не было нигде.

«Сэм!» — позвал я вновь, сложив ладони рупором, надеясь, что её имя, отскочив от утёса, найдёт её где-то, там, где я не могу увидеть. Но эхо растворилось в холодном утреннем воздухе, а в ответ мне лишь пропела птица, одинокая и чужая в этой долине.

Пустота вокруг была настолько ощутимой, что я почувствовал её каждой клеткой. Она исчезла. И не по своей воле.

Я пытался отыскать хоть намёк на следы, любую подсказку, но на камнях, прогретых солнцем, не сохранилось ничего: ни отпечатков, ни следов борьбы, ни признаков того, что здесь произошло.

Я наудачу вытащил мобильный телефон, хотя знал заранее — он разряжен, а связь нам здесь и не снилась. Но само движение, попытка ухватиться за хоть какой-то инструмент, помогло мне собрать воедино мысли, которые разлетались в панике.

Сценариев было мало — и все они были ужасны.

Кто-то забрал её, выследив нас.

Коннор или один из его людей мог наткнуться на неё, пока она купалась или шла к реке.

Она могла попытаться вернуться к домику, чтобы выполнить данное мной же задание — спасти детей — но почему тогда её одежда осталась здесь?

Самый страшный вариант был одновременно самым вероятным: её похитили. Быстро. Тихо. Точно.

И если я не найду её очень скоро, её либо убьют за неповиновение, либо посадят в лодку и отправят в Африку вместе с другими пленницами, и тогда времени не останется вовсе.

Я понимал, что один я не справлюсь — и что у меня есть только одно место, где я могу получить помощь. Тенедорес. Шесть миль от нас. До хижины — три дня пути, и у меня нет права тратить даже минуту.

Я развернулся так резко, будто меня толкнула сама паника, и бросился вперёд, чувствуя, как внутри в узел завязывается страх: не перед смертью — перед тем, что я могу опоздать.

41

РОМАН

Девяносто минут непрерывного бега, шесть миль рваного дыхания, слипшихся от пота волос, сверкающих камней и дышащих жаром склонов — и наконец передо мной возник Тенедорес, крошечный поселок, потерянный в складках гор, будто забытый временем и Богом. Он состоял из заправки, совмещённой с маленьким магазином, старого винного ларька с решётками, общественного здания цвета выгоревшей пыли и невысокой церкви, белой и почти смиренной на фоне грубого пейзажа.

Когда я выбежал на двухполосную дорогу, по которой редко кто-то ездил в столь ранние часы, взгляд отчаянно шарил по сторонам, стараясь выхватить хоть намёк, хоть след, который мог бы привести меня к Сэм или к тем, кто её забрал. Две фигуры — пожилая пара — сидели в креслах-качалках возле заправки, наблюдая за дорогой так лениво и недоверчиво, будто сама их жизнь давно перешла в ритм этих кресел. Чуть поодаль женщина средних лет в ярком, почти кричащем разноцветном платье поливала цветы перед общественным зданием, словно пыталась вдохнуть жизнь туда, где давно царил застой.

Я подбежал к пожилой паре, выдыхая, пытаясь восстановить дыхание:

«Вы не видели белую женщину с длинными светлыми волосами?» — выговорил я по-испански, голос дрогнул от тревоги.

Они переглянулись, нахмурились, словно увидели не мужчину, а угрозу, нарушившую их утреннее спокойствие. Я понимал, как выгляжу: промокший, в грязи и копоти, за поясом нож, глаза яростные и отчаянные.

Женщина с лейкой, едва взглянув на меня, бросила шланг и поспешно скрылась в здании, будто присутствие незнакомца испугало её до нутра.

«Сэр», — повторил я уже по-английски, отчётливо и спокойно, насколько мог. — «Здесь не проходила молодая белая женщина? Возможно, с мужчинами?»

«Нет», — сухо сказал старик, смотреть на меня ему было неприятно. — «Телефон у вас есть? Чтобы я позвонил?»

«Нет».

«Мобильного? Ничего?»

«Ничего».

Старик покачал головой, явно желая закончить разговор. Я заметил, как другой мужчина, примерно его возраста, осторожно тянется к телефону в тени у стены магазина, бросая на меня быстрые, тревожные взгляды.

Чёрт. Полиция — последнее, что мне сейчас было нужно, особенно если я не знал, есть ли среди них люди, купленные CUN.

«Спасибо, простите», — бросил я и, стараясь выглядеть как можно спокойнее, развернулся и пошёл прочь, одновременно изучая всё вокруг так тщательно, как если бы каждая мелочь могла стать уликой.

Я заметил синий седан, припаркованный у винного магазина; мужчину, загрузившего мешки с зерном в кузов потрёпанного пикапа, где на пассажирском сиденье сидела гончая; переполненную мусорную корзину у фонарного столба, вокруг которой кружили мухи. Всё казалось слишком обычным — и от этого подозрительным.

Не теряя времени, я поднялся по ступеням маленькой белой церкви, спрятанной за баром, и, толкнув дверь, оказался внутри, где воздух пах теми же скамьями, тем же старым деревом и тем же почти забытого детства запахом, когда мать водила меня в воскресную школу.

Под высоким потолком был закреплён большой деревянный крест. По правую руку стоял пюпитр с микрофоном, по левую — аккуратная композиция цветов, а вдоль стен тянулись двойные ряды простых скамеек.

На самой первой сидела пожилая женщина — маленькая, тонкая, в длинном белом платье с цветами, аккуратно вывязанными вручную, будто она сама была частью этой церкви. Её волосы, белые как снег, были уложены идеально.

Когда я приблизился, она подняла на меня глаза — и в них блеснуло что-то такое, что странным образом пронзило меня: не страх, не удивление, а внимание, густое и прочное, как будто она видела меня насквозь.

«Мадам…» — сказал я, останавливаясь на расстоянии, чтобы не напугать её. — «Мне крайне нужен мобильный телефон. Хоть на минуту».

Она смотрела на меня так, как смотрят матери на своих выросших сыновей, пытаясь понять, насколько глубоко за этой внешней грубостью скрыта боль. Затем молча открыла свою маленькую белую сумочку и протянула мне старенький телефон, её рука немного дрожала.