Чтение онлайн

– Снова убийство?

Тресс хохотнул.

– Я посчитал, Грин. За все время моей службы в полиции было всего десять дней без трупов.

– Не город, а черт-те что. Такой статистики даже в Штатах нет.

– И не говори. Ну, бывай. Много работы.

– Подожди, – почему-то позвал Грин. – А что за труп-то?

– Ой, тебе бы понравилось, только ты у нас не один король интересных дел. С девчонки скальп сняли. В лучших традициях индейцев.

Аксель вздохнул. И почему многие преступники так любят это – снять скальп? На его памяти такое случалось в Треверберге за время ведения криминалистического архива раз десять, не меньше. А вот лиц раньше не снимали.

Совсем у преступников отбило фантазию. Ну, у тех преступников, которых ловит не он. С его клиентами как раз все в полном порядке. Их изобретательности позавидуют и писатели. Это ж надо – срезать лицо, вымыть тело, намазать его кремом, установить свет. Какой-то фотограф-извращенец.

– Класс. Спасибо, Артур. Держи в курсе. – Он отключился и посмотрел на Марка. Тот терпеливо ждал, цедя чай мелкими глотками. – Мне вот интересно, почему ты возвращаешься на место преступления несколько раз? – заговорил Грин, прикуривая. – Вроде бы должен осмотреть все с первого раза, составить впечатление. Но решаешь вернуться.

– В прошлый раз там была Ада, и мое внимание отчасти занимал образовательный процесс, – будто нехотя ответил Карлин, нервным движением отмахиваясь от дыма. – А сейчас рядом ты. Может, что-то заметим.

– После толпы криминалистов?

– Не улику, – покачал головой Марк. – Взаимосвязь. Ты на мотоцикле?

Грин кивнул, вытащил из кошелька несколько купюр и швырнул их на стол. Хорошо, что он вернулся к мотоциклу. Год без двухколесного друга казался сейчас такой глупостью. Позволить женщине лишить его естественной радости было малодушно. Мотоцикл – это только его, и пара поездок с убийцей не должна поставить крест на многолетней «дружбе».

Лето 1990 года

Марсель

Одержимость. Дикая, как штормовое море, безудержная, лишенная человеческих эмоций, обнаженная, но смертоносная в своей разворачивающейся подобно девятому валу силе. Когда человек застревает в неумном желании обладать и принадлежать, когда стираются границы личного и чужого, когда нет возможности дышать без объекта. Когда объект становится настолько важен, настолько необходим, что он сам растворяется в этой кислотной волне, уступая место внутренним злым желаниям. Зависимость – это слишком слабое слово. Одержимость. Можно быть одержимым идеей, работой, человеком. Но всегда это одержимость самим собой.

Когда кажется, что вы задыхаетесь без любви – вы задыхаетесь от самого себя. От внутренней пустоты, в которую пытаетесь затолкать людей, их эмоции и жизни. Вы питаетесь ими, как спрут, который утягивает на дно корабли. Вы одержимы собственным одиночеством, вам кажется, что стоит другому отвернуться – и вы потеряете жизнь. Последний источник жизни, последний шанс отразиться в глазах другого. Вы просто не выросли. Вы просто не научились находить себя не в других, а в самом себе.

И если вы думаете, что умные слова и знания по психологии, да что там знания, докторская степень, годы терапии, практика, супервизии, если вы думаете, что все условия и инструменты, известные человечеству, которые мне доступны, помогают, то вы ошибаетесь. Это ни черта не работает.

Знаете, что все это формирует и укрепляет? Защиту под названием «интеллектуализация». Бог мой, я могу разложить по полочкам любого, включая саму себя. Но истинное столкновение с бессознательным и его проявлениями швыряют меня в первобытный ад. В этом аду нет степеней и опыта, нет званий и статуса. В этом аду только я и оно.

Я не видела его год. И за этот год работала с клиентами, переживающими ровно то же, что и я сейчас. Свою одержимость, свою маленькую мировую войну. Войну на два фронта, потому что при любом раскладе ты проиграл. Когда личность распадается, а все происходящее приносит только боль и мрачное ощущение «я же знал, что все будет плохо», когда фантазии заменяют собой целый мир.

После рождения Жаклин я все больше и больше погружаюсь в этот безудержный мрак, в эту порченную былым счастьем нереальность. И я уже потеряла способность дышать, улыбаться. Натягивая маску каждое утро, я срываю ее под вечер – когда мужа нет, когда дочь отдана няне. Я прыгаю в машину и гоню прочь из Марселя по побережью, надеясь, что все случится как в кинофильме, где в финале мы обязательно встретимся. Он будет ждать меня на одинокой скале вдали от городов, чтобы вместе прыгнуть в бездну.

День за днем я выполняю свою социальную функцию. И будто бы сплю. Средиземное море манит шагнуть в теплые лазурные воды, скрыться там, куда не добираются люди.

Понимаю, депрессия. Послеродовая, осложненная травмой привязанности.

Боги, Анна. «Травма привязанности». Ты идиотка. Ты одержима. Думала, оставив за плечами парня-офицера, ты станешь сильнее, переживешь эту потерю. А сама раз за разом пытаешься найти упоминание о нем или о его группе. Упоминание, которого не может быть априори: закрытая группа, их просто не существует для всех правительств мира – и для тебя.

Ох, если бы все было так просто. Если бы можно было просто нажать кнопку delete и стереть прошлое, как старый фильм.

Сентябрь 1990 года

Так работает бессознательное. Мы притягиваем к себе тех пациентов, которые попадают в нашу собственную травму, в наш жизненный этап, в тот цикл, по которому мы движемся. Я увеличила практику, нашла себе супервизора, но так и не смогла ему доверять. Я точно знаю, что все в этом городе так или иначе связаны с моим мужем. Нельзя ставить психотерапевта в двойственное положение.

Я должна справляться сама с тем, как больно мне бывает на сессиях, как тяжело слушать истории о неразделенной любви. Я думала, умру, когда новая пациентка с ходу рассказала о романе с молодым парнем, лишь недавно встретившим совершеннолетие. Она глядела в окно, потому что смотреть в глаза терапевту на первых сессиях страшно. Да и потом страшно. По ее щекам катились слезы, размывая дорожки потекшей туши. Она была красива, опрятна, ухожена. Ей тридцать пять. Ему двадцать.

После нее я не помню, как отвела еще два приема. А потом ушла в клуб. Мне надо напиться. И сейчас я сижу здесь, ловя свет, пишу в блокнот, потому что не могу не писать. Этот дневник – единственное место, где я могу быть собой. Где я могу просто быть. Имею право проявляться как Анна. Аннет. А не мадам Бальмон, жена, мать, успешная женщина.

Март 1991 года

Интересно как.

У меня новый пациент.

Не местный. Сказал, что будет прилетать на сессии. Раз в неделю в первый год, два раза в неделю во второй, если понадобится, то и три. Я не стала проявлять себя слишком ярко и в диалог не вступила. Но запомнила. Говорит, посмотрел мое интервью в передаче. Мы разговаривали об одержимости и любовной зависимости. У него очень холодные глаза. Крайне холодные, но живые. Немного похож на моего мужа. Высокий, статный, благородный (на первый взгляд). Он у меня ассоциируется со старой аристократией, когда манеры превыше всего, а сердце не имеет права голоса. Я чувствую с ним особенную связь, как будто только я могу ему помочь, только во мне он сможет найти утешение.