Чтение онлайн

Смешно.

Потому что, если верить этим символам, невинность — не чувство и не выбор, а просто удачно подобранный оттенок ткани.

Белый — значит чистая.

Белый — значит святая.

Белый — значит, что тебя касался только ветер.

А на деле?

Некоторых ветер ласкал слишком часто, и не только он.

Но платье, как и ложь, всё стерпит.

Этот цвет с детства раздражает меня. Он поглощает воздух, мысли и звуки. Он лицемерит. За белым всегда стоит черное, темное и липкое. Потому что он — обман. Белые стены, белый потолок. Стол даже с идеально ровными краями. И эта… чертова ослепительная улыбка доктора, натянутая как стерильная маска. Будто боится, что я увижу его настоящего.

Я — темное пятно на фоне этой мнимой чистоты.

Антисептик, борная вода, сильно пахнущая из другого кабинета клиники, вызывает тошноту и гребанный ком в горле. Будто иду не к психотерапевту, а на ебучую лоботомию. Хотя я и не против. Говорят, десяток лет назад так лечили головную боль. Где можно записаться?

В углу тихо гудит кондиционер, холод накрывает кабинет, заставляя мою бледную кожу стать гусиной. Психотерапевт говорит — «в холоде мозг работает лучше». Такое чувство, что он просто сдох изнутри и пытается поддерживать температуру, чтобы не сгнить в этом кабинете.

На стене висят куча дипломов, сертификаты, благодарности. Врачи, юристы так делают, вроде для того, чтобы клиент или пациент чувствовали себя в безопасности. Но, эй, ты сидишь в кабинете психотерапевта, как можно расслабиться, если в твоем мозгу роются, как в грязной бельевой корзине?

Эти рамки для кого-то — успокоение. Для меня же это факт — они имеют власть надо мной. Чтобы я была послушной.

На полке, среди книжных корешков с названиями вроде “Психика и контроль тревоги” или “Реабилитация личности”, стояла единственная фотография — доктор Хейден с женой и ребёнком.

Все трое улыбаются.

Я часто ловила себя на мысли: улыбается ли он так же, когда возвращается домой после того, как слушает чужие признания о боли и страхе?

Или снимает лицо, как халат, перед сном?

Я сидела в кресле напротив него, поджав ноги и теребя край рукава своего свитера. Я не прячу дерьмо под типу порезов, нет, я до такого еще не докатилась. Многие это делают для того, чтобы избавиться от боли и чувствовать хоть что-то. Мне это не надо. По возможности я бы выбрала эвтаназию.

На подлокотнике — маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.

Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней — будто напоминание: ты всё ещё здесь.

Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.

Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.

Тик-так.

Тик-так.

Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.

Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски — кожа, а за стенами — кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.

Доктор Хейден поднял взгляд.

— Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?

И от этих слов — привычных, ритуальных — у меня внутри всё сжалось.

Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.

— Нормально… — это единственный ответ, который он получит от меня.

Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря — «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.

Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.

Хотя бежать мне было некуда.

— Кейт, — его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. — Ты снова не спала, да?

Я молчала.

Ответ был слишком очевиден. Под глазами — тени, на губах — привкус ночного страха.

Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.

— Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.

Он говорил это так, будто дыхание — это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь — чистый, идеальный.

И мне вдруг захотелось спросить его:

— А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?

Но я не сказала этого.

Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.

Я просто существую.

Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.

Словно кто-то стоит за мной.

Смотрит.

Ждёт.

И в тот момент я впервые подумала, что, может быть, мой новый сосед по комнате — вовсе не плод воображения.

А моя новая реальность.

Кейт

«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».

— Франц Кафка.

Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом — это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.

Особняк Арденов — огромный, величественный, безупречно правильный.

Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо — а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.