Чтение онлайн

Открылась дверь, вошли мужчины.

Доротея побледнела и перекрестилась. Пьеретта воскликнула:

— Ну что, что?!

Лагарп начал произносить приготовленную фразу:

— Ситуация трудная, но оснований для паники…

Его перебил Штапфер, ответивший жене:

— Мужайтесь, душа моя! Всё пропало!

При этом сам мужаться не стал, а схватился тонкими пальцами за виски, разрыдался.

Все четверо заговорили разом.

Фредерик-Сезар увещевал и успокаивал, Альбер бессвязно сетовал на bose Schicksal11, не знавшая немецкого Пьеретта просила его перейти на французский, а Доротея зажмурилась и вслух, с чувством декламировала двадцать второй псалом: «Mein Gott, mein Gott, warum hast Du mich verlassen?»12

Шум был таков, что никто не услышал стука в дверь, всё более настойчивого. Створка распахнулась сама. Через порог перешагнул невысокий, стройный молодой человек в аккуратном темно-лазоревом сюртуке, за ним вошла такая же тонкая, совсем молодая, даже юная женщина в скромном сером платье. У нее и лицо было неприметное, а впрочем под большим чепцом не очень и видное. Серая уточка при селезне — вот кого она напоминала. То были муж и жена Фелленберги, всегда неразлучные: куда Филипп-Эммануил, туда и Маргарета. При обычных обстоятельствах супруг непременно пропустил бы даму вперед, но звук возбужденных голосов и рыданий побудил Фелленберга изменить правилам учтивости.

— А, это ты, — всхлипнул Штапфер, обернувшись. — Беда, друг мой, беда. Всё пропало!

— А, это вы, — сказал Лагарп со спокойной, несколько холодной улыбкой и ничего к этому не прибавил.

С первым Фелленберг приятельствовал, со вторым отношения были сложные.

Увидев спутницу посетителя, оба поклонились. То же сделал и Филипп-Эммануил, повернувшись к госпоже Лагарп и госпоже Штапфер.

Сразу же после исполнения ритуала вежливости, для швейцарцев автоматического, прервавшийся было сумбур продолжился. Госпожа Лагарп взывала к Господу, гражданин министр бессвязно сетовал на Рок, а его супруга требовала объяснений — вместо того, чтобы слушать члена Директории, который как раз пытался рассказать о принятом постановлении.

Фелленберг повел головой влево, вправо и сосредоточился на Лагарпе. Мадам Фелленберг, в свою очередь, стала смотреть на мужа. Она знала: он быстро разберется в ситуации и тут же наведет порядок.

Так и вышло.

— Ага, они все-таки решили произвести эвакуацию, — через минуту шепнул ей Филипп-Эммануил. — Что ж, остается выяснить главное.

Внезапно он громко и звонко хлопнул в ладоши. Все умолкли, ошеломленно оглянулись.

— Коли решение уже принято, времени терять не следует, — сказал Фелленберг с всегдашней мягкой улыбкой. — Эвакуация — дело хлопотное, требующее подготовки. Тут потребны два рода действий: организация переезда (это дело мужское) и сборы (это дело женское). Не разделиться ли нам, дорогие друзья, на два генеральных штаба — мужской и женский?

Его спокойный, даже шутливый тон отлично подействовал.

Лагарп сразу оценил достоинства идеи.

— Так мы и поступим! — с облегчением воскликнул он. — Альбер, Филипп, идемте в кабинет. Оставим дамам гостиную.

Трое мужчин удалились, три женщины сели к круглому столу, посередине которого стояла ваза с желтыми майскими одуванчиками — супруги Лагарп отдавали предпочтение не садовым цветам, а природным, полевым.

— С чего начнем? — спросила Доротея Лагарп. — С одежды или с провизии?

Но едва начавшись, обсуждение прервалось.

Дверь опять распахнулась, на сей раз без стука. В гостиную вошел, верней сказать ворвался задыхающийся пожилой господин со странной физиономией, похожей на греческую маску трагикомедии, где половина, посвященная Мельпомене, плачет, а та, что посвящена Талии, смеется. У Иоганна-Генриха Песталоцци (так звали некрасивого господина) был нервный тик, от которого в минуты волнения лицо дергалось и непроизвольно меняло выражение, а поскольку волнение являлось постоянным состоянием этой натуры, понять, весел или огорчен Песталоцци, людям с ним малознакомым удавалось не сразу. Но дамы хорошо знали нежданного гостя и сразу увидели, что он пребывает в отчаянии: оба глаза — и выпученный, и прищуренный — были полны слез.

— Где… где гражданин Лагарп? — сдавленно прохрипел вбежавший. — Только он может нас спасти!

Следом вошла госпожа Песталоцци, дама с седыми волосами и покрытым морщинами лицом, но при этом удивительно красивая. Бывают, хоть и очень редко, природные красавицы, которые в старости не теряют внешней привлекательности, а словно заменяют ее на иную, еще более приятную взгляду.

— Доброе утро, сударыни, — поздоровалась дама. — Замолчи, Гансель, ты пугаешь бедных женщин.

— Мне срочно нужен гражданин Лагарп! — закричал ее муж не слушая. — Милая Доротея, где он?

Ошеломленная мадам Лагарп молча показала на кабинет. Возбужденный Песталоцци кинулся туда, хлопнул дверью. Из-за нее тут же послышался его громкий голос, неразборчиво что-то выкрикивающий.

— Мы прямо из Штанса. Нас выселяют, — объяснила Анна Песталоцци. — Час назад явился французский офицер. Объявил, что помещение приюта реквизируется под военный госпиталь. Прямо с завтрашнего дня. Гансель упал в обморок, понадобился нашатырь. Я сказала, что надобно ехать к ситуайену Лагарпу. Он разрешит это недоразумение.

Городок Штанс находился в получасе езды от Люцерна. Директору приюта полагалась двуколка, но Иоганн-Генрих из-за своей порывистости сам править лошадью не умел. На козлы всегда садилась его супруга.

— Боюсь, сделать ничего нельзя, — развела руками Доротея. — Мы все перебираемся в Берн. Здесь будет война. Нужно придумать, куда деть ваших воспитанников.

Анна тяжело вздохнула, но в отчаянье не пришла. В это состояние часто впадал ее муж, она — никогда.

— Бедные дети. Впрочем я предполагала, что этим закончится, и заранее подготовилась. Тридцать пять самых маленьких временно примет Меггенский приход — мне обещал пастор Зоммер. Еще двадцать пять сирот приютят жители Ротенбурга. Остальных разберут родственники, список у меня составлен. Но нам понадобится помощь для перевозки малышей и хорошо бы собрать хоть сколько-то денег для Меггенского прихода, он очень беден.

Обе проблемы сразу же и решили. Госпожа Лагарп пообещала выделить два казенных фургона, пока идут сборы и повозки все равно простаивают. Госпожа Фелленберг молча раскрыла подвешенный к поясу бисерный кошель, вынула и пересчитала ассигнаты. Оставила себе сто франков на дорожные расходы, четыреста передала Анне. Пьеретта наведалась домой (Штапферы жили рядом) и, разрумянившись от быстрой ходьбы, принесла мешочек, звякающий серебром.

— Это старорежимные экю. Они не обесценятся, — сказала министерша. Несмотря на юность и легкость характера, она, дочь банкира, хорошо разбиралась в денежных вопросах.

— Не выпить ли нам шоколаду? — предложила мадам Лагарп.

Вчетвером они быстро сервировали стол и десять минут спустя уже вели оживленную беседу, позвякивая серебряными ложечками о фарфор.

Распространенное мнение о том, что женщины, в отличие от мужчин, много говорят и мало делают, глубоко ошибочно. Женщины много говорят, когда дело уже сделано. Мужчины — наоборот.

Так вышло и теперь. В кабинете еще даже не приступили к обсуждению трудностей предстоящей эвакуации, оттуда по-прежнему доносился сорванный голос Иоганна-Генриха, а дамы, решив все практические вопросы, завели беседу о женском — о чувствах. Говорили на французском — из-за мадам Штапфер.