Чтение онлайн

— Мне этого недостаточно, — впервые разомкнул уста Фелленберг. — И как быть с господином Песталоцци? Он уже до того хорош, что ежели станет хоть капельку лучше, то воспарит над землей.

Лагарп поморщился. Иронизировать в серьезном разговоре он считал дурновкусием. Однако сдержался и продолжил тем же назидательным тоном, оставшимся с учительских времен:

— Вы правы. Прогресс одной только собственной личности — утешение для неудачников. Мне этого тоже недостаточно. До такой степени, что я готов пожертвовать частицей своего душевного покоя, если это пойдет на пользу общественному благу. Прогресс целого общества требует множества компромиссов, в том числе нравственных, ибо люди разные, интересы у них тоже разные, и любая попытка повести всех в одну сторону неминуемо приведет к тому, что кого-то придется гнать насильно, а кого-то зловредно мешающего, увы, и устранять. Выполнить сию тягостную, но необходимую работу способна только твердая, целеустремленная воля, направленная сверху вниз. Без пастырей стадо будет топтаться на месте, а то и сорвется в какую-нибудь расщелину.

— А где пастухи, там и овчарки, — кивнул Фелленберг. — Равно как и кнуты. Вы перегоняете стадо на другой луг, где растет более сочная трава, посредством страха. И стадо остается стадом, только еще более запуганным, чем прежде. Это вы называете прогрессом?

— Да, — строго молвил Лагарп. — Лучшего способа история не знает. Всё возвышающее может направляться лишь сверху. Вот почему так важно, чтобы у власти оказывались люди, стремящиеся к высоким, пусть даже недостижимым в данный момент идеалам.

«Есть и другой способ», — прошептал Фелленберг одними губами, так что собеседник не расслышал.

— Что? — переспросил Лагарп.

— Я спрашиваю, можно ли рассчитывать, что, перебравшись из Люцерна в Берн, мы окажемся вдали от боевых действий? Что война туда не доберется?

— Генерал Массена заявил мне об этом со всей уверенностью. Австрийцы стремятся соединиться с русскими, которые наступают из Италии. Французы попытаются разбить тех и других поочередно. Столкновение произойдет на линии Цюрих — Локарно, намного западнее. В Берне мы будем в безопасности.

— Благодарю. Это всё, что я желал узнать. Увидимся в Берне, господа, — сказал на это Фелленберг и вышел, не оставшись участвовать в обсуждении эвакуации.

В гостиной он кивнул жене, и та тоже стала прощаться с подругами.

— Хофвилю ничто не угрожает, — сказал Филипп-Эммануил, когда они спускались с крыльца. — Можно приступать к работе. Детали обсудим в дороге.

2

В отличие от пары Песталоцци, у Фелленбергов вожжи всегда держал муж. И экипаж у них был не чета скромной приютской wagonette — отличное ландо с откидывающимся кожаным верхом. Две крепкие лошади весело постукивали копытами по Бернской дороге, проложенной по долинам, между горных склонов. Путь был неблизкий, двадцать лье, но Филипп-Эммануил рассчитывал прибыть на место еще засветло, дав упряжке час-другой отдохнуть на середине маршрута, в городке Лангнай.

У Фелленберга было правило: не терять попусту ни минуты, ибо жизнь коротка, а успеть нужно многое. Поэтому свое время он использовал экономно. Поездку из кантона Люцерн в кантон Берн запланировал употребить не только для перемещения в пространстве, но и для важной надобы, даже двух надоб. В первой половине, до остановки, Фелленберг намеревался придать своей новой философии упорядоченную форму, а во второй — обсудить практические выводы, вытекающие из теоретического базиса.

Поэтому, едва выкатив за ворота монастыря, молодой человек, недавно еще такой малословный, принялся размышлять вслух. Маргарета внимала сосредоточенно, с видимым удовольствием. Больше всего на свете она любила слушать, как муж о чем-то рассуждает или что-то рассказывает. Надо сказать, что и Филипп-Эммануил очень любил, когда на его молчаливую подругу находили нечастые приступы разговорчивости. Все, знавшие Маргарету, поразились бы, если б им довелось услышать, как беззаботно она может стрекотать о всякой всячине. Самый верный признак счастливого союза — когда супруги обожают друг друга слушать.

На мосту через реку Ройс монолог, едва начавшись, прервался. Там выстроилась очередь из повозок, покидавших обреченный город. Формулировать непростые мысли среди гама и сутолоки Филипп-Эммануил не захотел. Тогда, воспользовавшись паузой, Маргарета пересказала мужу содержание недавней дискуссии о доброте, уме и твердости.

— И с кем же вы согласны? — с интересом спросил муж. — С мадам Песталоцци, с Доротеей Лагарп или с Пьереттой?

— Ни с кем. Я слушала их и думала, что каждое из этих прекрасных качеств в отрыве от двух остальных бесплодно. Даже если в ком-то соединены два достоинства, этого тоже недостаточно. Человек добрый и умный, но мягкий характером не доведет дело до конца, устрашившись препятствий. Человек добрый и твердый, но неумный наломает дров. Человек твердый и умный, но недобрый скорее всего окажется на службе у Дьявола, потому что тот щедр на награды. А еще я думала, что знаю лишь одного мужчину, обладающего и умом, и добротой, и твердостью.

Она прижалась щекой к его плечу (они сидели на передней скамейке вместе). Фелленберг польщенно улыбнулся.

— Ежели я действительно таков, то единственно потому, что вы в меня верите.

Коляска переехала через узкое место, кони разогнались, и он вновь заговорил о существенном.

— Я окончательно утвердился в идее, которую вчерне изложил вам третьего дня. Теперь хочу пройтись по всей логической цепочке, чтобы проверить крепость ее звеньев.

Маргарета кивнула и всё время, пока Филипп-Эммануил говорил — а его речь растянулась на добрых два часа — не произнесла ни слова, хотя иногда он надолго умолкал, что-то додумывая или подвергая ревизии. В руках госпожи Фелленберг появились маленький Notizbuch и свинцовый карандашик. По вечерам она записывала всё важное из случившегося или сказанного за день. Из-за неровной дороги грифель прыгал по бумаге, и Маргарета немного волновалась, что потом не сумеет разобрать каракули.

— Начну с Лагарпа. О Штапфере что говорить? Он подобен лодке с прямым парусом, которая способна плыть только при попутном ветре. Песталоцци, а в еще большей степени его мудрая жена очень хороши, но они зависимы от чужой воли и чужих денег, лишены возможности беспрепятственно осуществлять свои идеи на практике. Да и не всё в концепции Песталоцци меня устраивает, слишком уж розовы там облака, а человеческая натура, даже детская, источает не только запах роз, там попахивает и навозом… Да нет, что говорить о Песталоцци! — перебил сам себя Фелленберг. — Ежели он сумеет испробовать свою теорию, мы проверим, чья доктрина работает лучше. Но Лагарп, Лагарп… Ведь точно так же всегда рассуждал и я. Что человеческая жизнь — это школа, а в школе главное — учителя, поэтому наипервейшая задача общества состоит в том, чтобы обзавестись знающими, добросовестными педагогами, сиречь хорошими правителями. Пусть они установят в лицее-государстве правильные порядки, разработают мудрую учебную программу, и народ будет переходить из класса в класс, делаясь всё лучше и лучше. Эта логика казалась мне неоспоримой, я подчинял ей все свои планы и поступки. Но практика не подтвердила сего концепта. Я имел горестную возможность убедиться в этом, когда наблюдал кровавые ужасы революционного Парижа. Отнеся сии зверства к излишествам невоздержанной галльской натуры, я вознадеялся, что у нас, умеренных и рассудительных швейцарцев, всё будет иначе. И в самом деле наш Лагарп несравненно милосердней Робеспьера и нравственней Барраса. Но ведь люди, обычные люди и у нас после революции сделались не лучше, а хуже! Все озлобились, озверели, убивают друг друга, не соблюдают законов. Нравы упали, повсюду властвуют не справедливость, а сила, не сострадание, а жестокость! Лагарпа это не страшит, он математик, для него благо миллиона людей всегда будет стоить дороже, чем несчастье десяти тысяч людей. Он готов платить эту цену. В его школе-государстве непослушных секут розгами, бьют указкой по пальцам, ибо, говорит он, в обществе много испорченных субъектов, которых не исправишь. Дайте срок, говорит Лагарп, и правильное общественное устройство переделает граждан. Демократическое управление вылечит все недуги. А я прихожу к выводу, что нет, не вылечит! Просто на смену тирании аристократов придет тирания денежных мешков, а она еще подлее, ибо построена на лжи, на одурачивании толпы, на использовании ее низменных страстей! Я понял главное. Роковая ошибка считать, что люди плохи из-за плохого общества. Что исправится общество — исправятся и люди. Нет! Первопричина не в обществе, а в людях! Пока они остаются плохими, ничего хорошего они не создадут, а всё хорошее, ту же идею свободы-равенства-братства, они извратят и испоганят! Осквернят любой храм, вытопчут любой сад. Потому что современные люди — плохие. И последовательность действий должна быть обратной: не сверху вниз, а снизу вверх.

Филипп-Эммануил захлебнулся от волнения. Когда ему приходилось действовать, он никогда не терял хладнокровия, но напряженная работа мысли всегда приводила его в возбуждение.

— Вы имеете в виду, что всякое строительство начинается не с крыши, а с фундамента? — спросила Маргарета, почувствовав, что пришел момент, когда следует выказать понимание и поддержку.

— Да, да! — воскликнул Фелленберг. — Именно! Вы нашли очень точную метафору, друг мой! Общество следует строить бережно и без спешки, возводить этаж за этажом, давая раствору высохнуть и всё время проверяя ровность стен, дабы их не перекосило. Чтобы общество получилось хорошим, сначала нужно сделать хорошими людей. Не наоборот. Эту задачу попробовала исполнить религия, но не справилась, ибо сия педагогическая система безнадежно устарела. В ее основе вера, а это метода, предназначенная для неразвитого, детского сознания, когда ребенок еще не способен руководствоваться доводами ума и нравственности, его приходится пугать страшными сказками и приманивать сказками добрыми. Педагогика, правильная педагогика, лучше религии, ибо помогает человеку стать взрослым, то есть полноценной личностью, способной самостоятельно принимать решения и сознавать свою за них ответственность. Ergo?

Филипп-Эммануил взглянул на жену. Она уже догадалась, к чему он ведет.

— Ergo вы перестаете заниматься обществом. — Маргарета улыбнулась. — Вот почему вы купили замок Хофвиль. И почему столь таинственно держались, когда я спрашивала, неужто вы намерены превратиться в помещика. Вам требовалось время, чтобы додумать идею до конца. Стало быть, мы откроем школу и будем воспитывать хороших людей? Однако не по системе Песталоцци, иначе вы пригласили бы Иоганна-Генриха и Анну в Хофвиль. Какою же вам видится наша школа?

То, что жена употребила слова «мы» и «наша», привело Фелленберга в отличное расположение духа. Он сразу перестал волноваться.

— Вы как всегда верно меня исчислили, — засмеялся Филипп-Эммануил. — Право, вы знаете меня лучше, чем я сам себя знаю. Поместье я первоначально купил, во-первых, потому что цена была очень уж выгодной. А еще я сказал себе: не подсказка ли это судьбы? Не довольно ли мне попусту марать бумагу и строить воздушные замки? Вот земной замок, годный для осуществления моей идеи. Hic salta16. Нужно было лишь проверить, не доберется ли до Хофвиля война. Теперь, когда я успокоился на этот счет, я готов представить на ваш суд, друг мой, свой замысел. Он сложился. Я планировал описать вам проект школы во второй половине дня, после Лангная, но коли вы согласны с теоретическим обоснованием моего философского переворота и готовы разделить со мною путь…