Чтение онлайн

Случись мне подслушать Луизино сетование в какой-нибудь из прежних дней, я наверное отшатнулся бы, не желая причастности к страданьям чуждой и неприятной мне женщины. Но после моего утреннего озарения, после того, как я с точно такою же тоской провожал взглядом птиц, я ощутил трепет. Дыхание стиснулось в моей груди. Разделявшая нас стеклянная преграда, чрез которую мы видели, но не слышали друг друга, разлетелась вдребезги, мой взор прояснился, и я увидел рядом, совсем близко такую же душу. Я понял: я не один, нас двое!

Дрожащими губами я еле вымолвил: «Pardonnez-moi… Pardonnez-moi», и более ничего не видел, глаза заволокло слезами. Пальцы легли мне на запястье, сжали его. Они были холодные, а пожатие совсем слабое, но я ощутил тепло и льющуюся от Луизиной руки силу. Мы сцепились уже обеими руками, крепко и жадно, как утопающий хватается за трос, брошенный со спасательной лодки.

Тридцатого марта это было, ровно тринадцать лет назад. День, когда я перестал быть одинок и обрел надежду.

Нет, память меня подводит. Надежда появилась днем или двумя позже, когда мы закончили говорить о минувшем и впервые завели речь о будущем. Верней сказать, об отсутствии будущего. Я жаловался на свою злосчастную долю, мне хотелось услышать слова утешения и сострадания — не от священника, для которого это обязанность, а от той, кто единственная могла меня по-настоящему понять. Я говорил Луизе с горечью, что я пленник своего звания, что я самый несвободный человек в этой несвободной стране. Последний крестьянин может всё бросить и уйти бродяжничать. Пойдет с посохом по Руси и не пропадет — Христа ради накормят, приютят. Но я император, мне уйти не дадут. Даже если бы в России царь мог удалиться в монастырь, как сделал некогда Карл Испанский, всё равно в покое не оставят. Да и нет во мне подлинной веры, что идет не от ума, а от сердца.

И вдруг моя тихая, моя робкая Луиза, от которой я не ждал ничего кроме сочувствия, сказала: «Я тоже много думала, грезила о том, чтобы улететь из золотой клетки, да так, чтобы никто не догадался. И даже придумала, но внутренне знала: мне не хватит на это смелости…» «О чем вы, душа моя?» — спросил я.

И она рассказала, что средь ее прислуги есть горничная, эстляндка, угасающая от чахотки. Все удивляются, отчего царица ее не отставит, ведь болезнь эта может быть заразной, да и работница из женщины никудышная — она еле передвигает ноги.

— Зная, что я усердно благотворительствую, это объясняют моим милосердным сердцем, но дело совсем в другом, — тихо говорила жена, всё более волнуясь. — Она очень на меня похожа, примерно моих лет, и даже имя почти такое же — Лийза. Я мечтаю… мечтала, что, когда Лийзу приберет Господь, тело переоденут в мое платье и объявят, будто скончалась императрица Елизавета Алексеевна. А я стану Лийзой и уйду из дворца куда глаза глядят. Наконец стану свободной! Я столь мало значу, на меня столь мало обращают внимания, что подмену никто не заметит, ведь у покойников меняются лица. Супруг, верно, и не взглянет на мертвое лицо, думала я, он и при жизни всё глядит мимо… Но это, конечно, были пустые мечтания. Как бы я одна могла проделать такое? И легко сказать «уйду куда глаза глядят». Куда, к кому?…Но теперь я не одна, нас двое. Глупую мечту можно забыть.

— Она не глупая! — прошептал я. — И это не мечта, это план! Вдвоем мы его осуществим. Мы вырвемся на свободу оба!

Так жена, которую я прежде ни во что не ставил, которой я тяготился, которую я по-настоящему не знал и не хотел знать, стала моим спасением.

Я взялся за дело с методичностью, кою столько раз проявлял в осуществлении исполинских проектов, казавшихся мне Благом и всякий раз лишь увеличивавших объем мирового Зла.

Задача представлялась мне трудной, но выполнимой.

Надобно, во-первых, найти мужчину, похожего на меня, но не имеющего родных и в общественном смысле незаметного, а кроме того находящегося на пороге смерти. Во-вторых, произвести подмену следует вдали от столицы, в некоем глухом, уединенном месте. В-третьих, понадобятся помощники, которые будут участвовать в комплоте и нас не выдадут.

В последующие месяцы я придумал, как всё это исполнить.

Начал с сообщников. Их круг составился не сразу. Каждого я тщательно подобрал и придумал чем завлечь.

В заговоре кроме нас с Луизой участвовали семь человек.

Во-первых, доктора, без которых это было бы невозможно. Мой шотландский лейб-медик James Wylie, которого русские, коверкая непривычную фамилию, называли Яковом Вилье, был более «лейб» нежели «медик» — привык исполнять любые желания государя. Я потому и назначил его на эту должность. Всю жизнь я ненавидел лекарства и врачебные процедуры, терпеть не мог лекарей, которые диктуют свою волю пациенту, а Яков Васильевич всегда покорялся августейшему клиенту. К тому же я знал, что он алчен, что он усердно прикапливает капиталы. За помощь я обещал ему восемьдесят тысяч, а по поводу молчания можно было не тревожиться. Просочись правда, лейб-медику было бы несдобровать. Эта гарантия впрочем касалась и остальных участников сговора: они будут связаны участием в государственном преступлении.

У Вилье был помощник, молодой лекарь Тарасов, которому я посулил тридцать тысяч. Этому предстояло исполнить самое трудное: найти кандидата, который убедительно смотрелся бы в царском гробу.

Третьим стал личный врач моей жены Конрад (по-русски Кондратий) Штофреген. Луиза с уверенностью сказала: он всё для нее сделает. Судя по взглядам, которые бросал на мою жену тишайший пожилой немец, он был тайно и безнадежно в нее влюблен.

Еще одним доверенным лицом со стороны Луизы стала камер-фрейлина Валуева. Ей, как и бескорыстно преданному Кондратию Кондратьевичу, не нужно было вознаграждения, но тут возникла другая трудность: Валуева на коленях умоляла взять ее с собой. Луиза пообещала прислать ей весточку, когда мы устроимся в своей новой жизни, и обещание свое исполнила. Мадам Катрин Валуа — такое гордое имя взяла себе бывшая Екатерина Михайловна — обитает с нами, ведет наше невеликое хозяйство.

Старый лакей Анисимов, самый близкий ко мне человек, которого, конечно, не обманули бы никакие подмены, давно просился в монастырь. Этот меня ни за что не выдал бы.

Долг перед государством требовал позаботиться о том, чтобы власть без потрясений перешла к брату Николаю. Еще несколькими годами ранее я решил, что оставлять престол вздорному себялюбивому Константину нельзя. Лучше уж Николай с его фельдфебельскими замашками — тот по крайней мере будет заботиться о России больше, чем о себе. Готовя свое бегство, я ближе сошелся с генералом Дибичем, человеком дельным, умным и предпочитающим всегда оставаться в тени. Этим Иван Иванович отличался от Аракчеева, которого посвящать в заговор было никак нельзя. Ни для чего тайного мой верный, но, увы, недалекий Андреич не годился. Дибич же, я знал, возьмет ошеломленного нежданной ношей Николая за руку — крепко, но неприметно для всех — и поможет брату пройти через первый, самый трудный период. Иван Иванович докладывал мне: в армии зреет бунт, но он следит за брожением и примет меры, когда это будет необходимо. Во время декабрьского потрясения Дибич находился рядом с братом и уберег Россию от новой смуты — а мою совесть от осознания своей вины за случившееся.

Седьмым сообщником был мой многолетний друг Пьер Волконский. Весь мир почитал его за пустейшую личность, многие недоумевали, зачем я назначаю такого вертопраха на важные посты. Но Волконский обладал золотым сердцем, и я знал: пусть он не семи пядей во лбу, но никогда не предаст и не подведет. Ему отводилась роль попечителя Луизы на случай, ежели мне выпадет уйти первым. Так оно в конце концов и вышло. Целых полгода славный Пьер потом опекал мою «вдову», пока не настало время упорхнуть из клетки и ей.

Место, где мы поселимся в нашей новой жизни, было выбрано не сразу. В России оставаться, конечно, было нельзя. Всё время опасаться, что кто-то меня узнает? И потом, страна, в которой я царствовал, была слишком несвободна: каждый человек здесь обязан иметь вид на жительство и находиться под надзором начальства — за исключением разве что нищих бродяг, но одно дело романтически грезить о посохе и суме, и совсем другое вообразить в рубище нежную Луизу, да и сам я вовсе не желал опускаться на дно общества. Там грязно, скверно и бесприютно, а мне хотелось чистоты, безмятежности и уюта. Я вспомнил свою детскую мечту о Новом Свете и стал интересоваться жизнью в далекой Америке, даже запросил отчеты о тамошних краях в министерстве иностранных дел и нашей «Российско-американской компании», что немедленно породило слухи о грядущем повороте санкт-петербургской политики в тихоокеанском направлении и о моих планах расширить наши калифорнийские владения. Но собранные сведения меня разочаровали. Соединенные Штаты не сулили переселенцам ни чистоты, ни покоя. Там царило рабство еще худшее, чем наше крепостничество, которое я мечтал упразднить и с которым в конце концов малодушно смирился, убоявшись, что мои же дворяне убьют меня, как убили отца и деда.