Чтение онлайн

Французская революция, сообщает нам Альбер Сорель [76] , была совершенно новым историческим феноменом — настолько новым, что именно благодаря ей в обиход все

го остального человечества вошли модерные политические понятия и даже соответствующая терминология. Надолго изменилась и сама структура политики {208} . Поскольку Французская революция так радикально порвала с политическим прошлым, вполне естественно, что она вызвала враждебность со стороны тех, кто видел в ней угрозу для себя. Обычно предполагается, что наибольшую опасность события во Франции представляли для правивших в то время европейских монархов, незамедлительно и крайне негативно отреагировавших на провозглашение революционных принципов.

Исследователи сходятся во мнении, что ни один из этих правителей не испугался революции так, как российская императрица Екатерина II. Многие считают Французскую революцию последним из целого ряда событий, превративших Екатерину в оплот реакции. Первым в этой цепочке, говорят историки, было восстание Пугачева, научившее ее (если только она действительно усвоила урок), что народные массы следует запугивать и подавлять. Затем была Война за независимость Северной Америки, убедившая ее, что республиканские идеи могут оказаться опасными. Согласно большинству западных ученых, взятие Бастилии, объединившее в себе социальный вызов с политическим, завершило трансформацию Екатерины из либерального правителя в реакционного {209} . По мнению советских марксистских исследователей, до недавнего времени монополизировавших российскую историографию, эта метаморфоза всего-навсего «сорвала маску» с классовых воззрений феодальной правительницы, всегда остававшейся верной своей консервативной сущности, невзирая на все заигрывания с философами. Лицом к лицу столкнувшись с «французской буржуазной революцией XVIII века», как ее называли марксисты, Екатерина оставила все претензии на либерализм и перешла к неприкрытым репрессиям [77] . Постсоветские российские историки, по-прежнему следуя парадигме «феодализм-капитализм», куда помещали результаты своих исследований их предшественники, похоже, начинают сомневаться в механистичности, с которой она применялась [78] .

Насколько правильной является эта общепринятая интерпретация екатерининского отклика на Французскую революцию? В самом ли деле она так быстро и решительно отреагировала на нее, как мы привыкли считать? Действительно ли она немедленно распознала в парижских событиях прямой вызов своему самодержавному правлению? Судя по источникам, это не так. На деле, как будет доказано в данной статье, Екатерина никак не могла осознавать, что события, свидетелем которых она явилась, были «революционными» и, следовательно, представляли собой новую угрозу самодержавию: только потомки с высоты прожитых лет были в состоянии вынести такой приговор. Скорее императрица пыталась истолковать происходившие перед ее глазами знаменательные события с помощью понятных ей на тот момент терминов. Ее усилия, как мы увидим, успехом не увенчались.

Обнаруживая склонность к историческим изысканиям, императрица попыталась проследить связь новых явлений с прежними. Для этого ей требовалось найти прецеденты: соотнести происходящее во Франции с эпизодами из прошлого, которые она уже когда-то успешно встроила в свою систему ценностей, и применить к новому подходящую старую терминологию. Такой подход к пониманию природы вещей вполне естественен, ведь Екатерина была твердым приверженцем циклического взгляда на историю. Как утверждает Святое Писание, «нет ничего нового под солнцем», все происходящее ныне, несмотря на определенные внешние различия, имеет свои аналоги в событиях прошлого [79] . Поэтому прошлое служит надежным проводником в настоящем и даже в будущем [80] . С течением Французской революции и по мере нарастания ее опасности в поисках объяснения происходящему Екатерина хваталась то за один, то за другой прецедент. Но это ей не помогло. Только когда она признала поражение, окончательно перестала искать аналогии и отказалась от готовой терминологии, связанной с известными случаями из прошлого, — только тогда императрица начала, наконец, в какой-то степени осознавать уникальность Французской революции. Это осознание приходило к ней постепенно: одно откровение за другим если и не вело ее к истине, то, по крайней мере, уводило все дальше и дальше от заблуждений. И все же полное прозрение наступило слишком поздно, чтобы дать ей возможность проанализировать происходившее независимо, не полагаясь на привычные категории.

Рамки данной статьи позволяют лишь кратко обрисовать попытки Екатерины отыскать аналогии и соответствующую терминологию для описания начального периода Французской революции и ключевых деятелей революции, а затем интегрировать их в свою систему политических взглядов. Сделать это я собираюсь не с помощью официальных документов, многие из которых создавались в связи с определенными задачами внешней или внутренней политики. Моими источниками послужат спонтанные замечания императрицы — такие высказывания, которые предположительно лучше всего отражают ее истинные, непоказные чувства{210}. Исследуя термины, которыми пользовалась государыня в разговорах о событиях во Франции, автор этой статьи попытается хотя бы в некоторой мере восстановить ее образ мышления. Выводы (по необходимости всего лишь предварительные), которые удастся сделать на основании этого анализа, должны позволить нам лучше понять не только реакцию Екатерины II на первые годы Французской революции, но и способ, помогавший государыне интегрировать новые, особенно несущие в себе отрицательный потенциал, понятия в уже существующую систему представлений.

Парадоксальность политических воззрений Екатерины II, которую она и сама очень любила подчеркивать, заключалась в том, что она преклонялась перед английским народом и в то же время терпеть не могла Георга III и его политику. С другой стороны, она ненавидела французскую нацию, но восхищалась Людовиком XVI, в котором видела способного преемника Людовика XIV{211}. Верная своим взглядам, она радостно приветствовала действия французского короля, когда в поисках решения проблемы острого бюджетного дефицита тот созвал сначала собрание нотаблей, а затем Генеральные штаты (при этом вдвое увеличив в них число представителей третьего сословия). В начале своего царствования она и сама примерно так же обходилась с аристократами, сказала Екатерина своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому, вероятно, имея в виду созыв Уложенной комиссии в 1767 году{212}. Преодолев насущные финансовые проблемы — задача, решить которую, по мнению императрицы, было вполне по силам министру финансов Жаку Неккеру, — Франция могла бы вновь занять утраченное было ею положение одной из ведущих европейских держав. По крайней мере, именно это государыня пророчила графу Луи Филиппу де Сегюру, французскому посланнику в Санкт-Петербурге{213}. Если у Екатерины и были какие-то сомнения в исходе этого предприятия, она связывала их с возможным упорством «парламентов против власти королевской», а также потенциальным вмешательством британцев, которым на руку было сеять разброд и шатание в рядах своего извечного противника{214}. В целом, однако же, слишком занятая накануне революции собственными военными и дипломатическими проблемами, императрица, кажется, не слишком переживала по поводу внутренних французских дел или не считала их достойными внимания{215}.

Затем пришли известия об отставке Неккера и о взятии Бастилии, заставившие императрицу пересмотреть свое мнение о Людовике XVI {216} . Иван Матвеевич Симолин, ее посланник при версальском дворе, сравнил тревожные события с Варфоломеевской ночью, с той разницей, что теперь на поверхность вышел не религиозный фанатизм, а «политический энтузиазм», который лучше было бы и дальше ограничивать традиционными запретами {217} . Почему страстям было позволено затмить рассудок? Ответ на это был прост: с поддержанием порядка и дисциплины не справилось правительство. Кто же нес за это ответственность? Король. Еще недавно столь теплое отношение к нему исчезло без следа: императрица теперь не задумываясь винила короля во всем. В конце концов, он «всякой вечер пьян и им управляет кто хочет, сперва Breteuil [Бретей], партии королевиной, потом prince Cond'e et comte d’Artois [принц Конде и граф д’Артуа]…» {218} Чем метаться из стороны в сторону, ему следовало бы взять в союзники мудрейшую из партий, а именно маркиза де Лафайета (племянника графа де Сегюра), и сделать того своим защитником {219} . [81]

Генрих IV, который был для императрицы идеалом политической добродетели, несомненно, пошел бы по предлагаемому ею пути. Кто лучше него умел рассеять фанатизм и примирить противников? И все же, если бы кто-то отказывался помириться, «добрый Анри» (le bon Henri) встал бы во главе своей знати и подавил бы всякое оставшееся сопротивление{220}. Какой бы путь он ни избрал, он бы сделал все, чтобы подчинить анархию порядку: в этом Екатерина была твердо уверена. К сожалению, как выяснилось, Людовику XVI было далеко до Генриха IV: как теперь отмечала императрица, «он не осознает ни места своего, ни положения»{221}. Что начиналось всего-навсего как финансовый кризис, вылилось в полномасштабный политический переворот, и все по попустительству Людовика XVI, объявляла Екатерина. Всегда внимательная по отношению к историческим прецедентам, императрица предсказывала (и не уставала повторять свое пророчество), что после того, как бесталанного короля перевезут из Версаля обратно в Тюильри, его постигнет участь английского короля Карла I{222}. Реализация этого пророчества, конечно, не сулй^а ничего хорошего ни для Людовика, ни даже для Франции; однако казалось, что для России она представляет не большую непосредственную опасность, чем некогда казнь Карла I.

С самого начала реакция Екатерины на события во Франции была обусловлена не страхом за свою собственную безопасность, но оценкой потенциального влияния этих событий на дипломатическое положение России. Перед лицом непрестанной вражды со стороны Великобритании и Пруссии — двух держав, которые, по убеждению Екатерины, подстрекали против России соответственно турок в 1787 году и шведов в 1788 году, — она теперь считала Францию неотъемлемой частью своих дипломатических планов. Если, объединившись, эти державы и в самом деле объявили бы России войну, что Екатерина временами считала вполне возможным, ей пришлось бы положиться на военную помощь не столько Габсбургов, сколько Бурбонов, потому что ее союзник Иосиф II увяз в восстании в австрийских Нидерландах {223} . Однако, оказавшись втянутым в кризис, французское правительство не выказывало достаточной жизнеспособности {224} . Неумение противостоять англо-прусской революции в Соединенных провинциях в 1786 году [82] было первым симптомом французского бессилия. Посол императрицы в Версале заверил ее, что с созывом Генеральных штатов и проведением давно назревших реформ Франция может еще оказаться потенциально ценным союзником. Однако не прошло и недели с падения Бастилии, как ему пришлось признать, что России больше не приходится рассчитывать на помощь Франции {225} . [83] Королевская власть стояла на грани исчезновения, а вместе с ней — и дипломатические планы суверена посла Симолина.

Императрица опасалась, что падение монархической власти, сопровождаемое усилением республиканских институтов, предвещает полное исчезновение Франции как великой державы — единственной, способной противостоять британской военно-морской мощи {226} . Поскольку британский премьер-министр Уильям Питг не скрывал своего удовольствия в связи с беспорядками во Франции и желал бы их дальнейшего продолжения, Екатерина пришла к логичному выводу, что эти волнения и начались-то благодаря английским деньгам и прусским интригам и ими же и подпитывались, ровно так же, как в Соединенных провинциях. (Сама Франция незадолго до того точно так же провоцировала беспорядки в британских североамериканских колониях.) Непосредственной целью двух союзников, решила императрица, было распространение республиканских институтов в надежде таким образом парализовать французскую нацию {227} . Конечной же их целью, как подозревала Екатерина, было расчленение несчастного французского государства — достижению этой цели она всеми силами препятствовала. Государыня мрачно заключила, что Россия была единственной крупной державой, желавшей сохранения территориальной целостности Франции {228} . Из этого следовало, что в интересах России было сделать все возможное для восстановления авторитета Франции на международной арене, после чего закрепить союз с благодарным королем [84] . Чтобы это стало возможным, нужно было восстановить политический порядок.

Императрице было очевидно, что помимо иностранных интриг свой вклад в несчастья, поразившие Францию, внесли также чрезмерная свобода и тщетная погоня за равенством. Как верную последовательницу Монтескье ее неприятно поразил отказ знати от своих привилегий и последовавшее за этим de facto уничтожение сословных корпораций {229} . [85] Уравнительный инстинкт, считала она, погубит нацию. Равенство, как было известно каждому, — враг соревновательности. Без желания отличиться не может быть чести, доблести и стремления выделиться, а без них не бывать величию нации {230} . Именно поэтому она была сильно раздосадована известием о том, что 14 сентября 1791 года слабовольный Людовик XVI согласился с новой французской конституцией и тем самым выбил почву из-под ног тех, кто пытался вернуть ему хотя бы часть традиционных королевских полномочий {231} . Затем 22 сентября 1792 года планам Екатерины был нанесен еще больший удар: Франция была объявлена республикой.