Чтение онлайн

Разделение общества на юридически оформленные корпорации современные ученые часто осуждают как форму классового правления, подразумевая, что Екатерина II нарушила свои декларации (сознательно, как утверждают советские ученые), даровав несоразмерную долю привилегий дворянству, еще больше притеснив крестьян. Такая трактовка не учитывает различие между сословиями в феодальных обществах и классами в капиталистических обществах, приписывая первым характерные черты, которыми Карл Маркс наделял последних. И что более важно, чтобы доказать правильность этой ложной интерпретации, в равной мере советские и несоветские ученые извратили содержание и, следовательно, цель законодательной деятельности Екатерины. Некоторые ключевые законодательные акты были истолкованы превратно в угоду предвзятым историческим моделям.

В качестве первого примера возьмем Жалованную грамоту дворянству 1785 года. Подробное изучение грамоты, которую обычно неверно представляют как основную уступку дворянству, выявляет, что она утвердила существующие привилегии, а не даровала новые и что условием пользования этими привилегиями все еще было успешное выполнение служебных обязанностей. В то время как статьи 37–40 предусматривали учреждение сословного самоуправления на уровнях губернии и уезда, статья 65 прямо лишала дворян, которые не служили или служили недостаточно, права голосовать или занимать должности. Пока единственным путем к обретению дворянского статуса была Табель о рангах, о чем предупреждали статьи 367–368 «Наказа». Таким образом, дворянству фактически предоставлялся выбор между государственной службой и прозябанием в деревне. Несмотря на эти условия, самодержавие еще не решалось предоставить дворянству самостоятельность; поэтому статьи 38, 39, 41, 43, 44 и 46 требовали, чтобы собрания дворянства тщательно контролировались, а все результаты выборов и решения ратифицировались губернатором или генерал-губернатором. Последний, в свою очередь, непосредственно отвечал перед монархом. Наконец, сама свобода от государственной службы, согласно статье 20, была условной, ибо «во всякое таковое российскому самодержавию нужное время, когда служба дворянства общему добру нужна и надобна, тогда всякой благородной дворянин обязан по первому позыву от самодержавной власти не щадить ни труда, ни самого живота для службы государственной»{118}. При таком взгляде приходится вместе с Дитрихом Гайером заключить, что грамота не была призвана создать отдельную от общества привилегированную касту, а должна была привлечь дворянство на государственную службу более понятным и упорядоченным образом{119}. Привилегии и связанные с ними обязанности дворянства отличались от привилегий и обязанностей других сословий, но принцип сохранялся; Жалованная грамота дворянству никоим образом не опровергает утверждение Дитриха Герхарда о том, что «привилегия выполняет и для индивидуума, и для целых сообществ функцию, которая в модерном мире со времен американской и французской революций — но только лишь с этой эпохи — принадлежит принципиальной идее равенства перед законом граждан государства как единого целого, идее прав человека и гражданина»{120}.

Те историки, которые считают, что Екатерина II старалась угодить дворянству, критикуют ее за то, что она отдала крестьянство на милость дворян; и это составляет еще одно доказательство классового характера правления Екатерины. Конечно, императрица никогда не уделяла серьезного внимания вопросу освобождения крестьян. «Наказ» предсказывает судьбу крепостных: предлагая небольшие выгоды, он также предостерегает (статья 260) от освобождения большого числа непросвещенных подданных. Если мы пойдем дальше и рассмотрим дебаты в Уложенной комиссии, то увидим, что они не выходили за рамки признававшихся всеми принципов крепостного права (если только мы не признаем советское объяснение, что дебаты оставались в пределах этой концептуальной схемы из-за угрозы политической цензуры — неопровержимый аргумент, но один из тех, что предполагают более современный политический контекст). То же самое относится и к вопросу о наделении крепостных правом собственности — проблема, поставленная самой императрицей под влиянием учения физиократов. Вольтер, один из столпов Просвещения, не видел необходимости предоставлять крепостным землю в наследственное владение и тем более сразу давать им свободу. Только монастырским крестьянам, заключил он, следует повысить статус, и Екатерина сделала это уже давно {121} . Другие мнения, в том числе Жана Франсуа Мармонтеля, мало отличались от мнения Вольтера. Уильям Ричардсон, шотландский посланник, посетивший Россию, обобщил традиционное для XVIII века понимание таких вещей, высказав пророчество: «Дать свободу сразу двадцати миллионам рабов означало бы натравить на человечество столько же разбойников и мародеров. Прежде чем рабам будет позволено получить свободу в полное пользование, их следует научить знать, любить и использовать ее блага» {122} . Головоломка, которую Екатерина II и другие монархи так и не смогли решить, — как подготовить крепостных к окончательному освобождению, не меняя или даже не делая видимых попыток изменить существующие отношения между сословиями. Уважения заслуживает Иосиф II [32] , предпринявший не выходя за рамки ancien r'egime первую и последнюю доблестную попытку посредством законов фундаментально реформировать институт крепостничества; его грандиозная неудача показывает сложность проблемы, которая стояла перед просвещенными монархами.

Те, кто изображает императрицу лицемерной и реакционной, критикуют ее не за то, что она не освободила крепостных, а за то, что ухудшила их положение. Ее винят в том, что она якобы принесла в жертву алчности своих фаворитов свободу сотен тысяч (обычно называют 800 тысяч) государственных крестьян. Действительно, продолжая освященную временем традицию, императрица в начале своего царствования раздала несколько тысяч крестьян своим сторонникам в качестве награды. Позднее же крестьяне для таких подарков неизменно брались из имений, конфискованных у мятежных польских дворян после раздела их страны (в этом случае можно прибегнуть к извращенной логике, утверждая, что вряд ли крестьянам было хуже при хозяине одного с ними языка и веры), или же крепостные специально для этого покупались у других российских землевладельцев{123}. В целом соотношение крепостных и государственных крестьян за время царствования Екатерины заметно не изменилось.

Более серьезно обвинение в том, что Екатерина ответственна за распространение крепостного права на Украину. Принципиальное значение для украинского крестьянина имели две идеи, владевшие Екатериной при восшествии на престол: она считала необходимым подвести огромную Российскую империю под общий ряд законов, постепенно аннулируя особые привилегии, которыми незадолго до этого были наделены присоединенные территории{124}, и она была уверена, что перевод крестьянина из одного имения в другое вреден и для экономики, и для крестьянина{125}. Таким образом императрица принялась разрушать особый статус, сохранявшийся в некоторых частях империи, в том числе на Украине. После ряда мер, направленных на централизацию, к числу которых относились отмена гетманства и уничтожение Запорожской Сечи, Екатерина подтвердила указ, запрещавший переход крестьян на Украине и в других местах, впервые изданный Елизаветой Петровной в 1760 году{126}. Результатом этого шага, как заметил сэр Джеймс Харрис, близкий к императрице и придворному кругу, было то, что не только Украина, «но и Ливония, Эстония и Ингрия, обычно называемые завоеванными странами, были поставлены в одинаковое положение с остальной империей». Из этих районов только для Украины крепостное право явилось нововведением. Поскольку отчаянное финансовое положение усугубляла угроза войны с Турцией, дополнительный доход от такой стандартизации политических, экономических и социальных институтов (Gleichschaltung) империи был кстати. «Совершенно справедливый и необременительный» — так Харрис кратко охарактеризовал закон{127}. Поэтому своей целью указ, вышедший в мае 1783 года, преследовал явно административные и фискальные цели, а не социальные. Его последствия, однако, — совсем другая история, и потомки судили о них значительно строже.

Другое частое утверждение сторонников тезиса о классовом характере правления — что императрица показала свое истинное лицо, запретив крепостным крестьянам подавать прошения, — также требует пояснений. Контекст этого указа становится понятным из фрагмента воспоминаний Екатерины, в котором она рассказывает, что ее постоянно осаждали челобитчики. «Я старалась, колико возможно, удовольствовать просителей, сама принимала прошения, но сие вскоре пресеклось, понеже один праздник, идучи со всем штатом к обедне, просители пресекли мне путь, став полукружьем на колени с письмами. Тут приступили ко мне старшие сенаторы, говоря, что таковой непорядок последовал из излишней милости и терпения моего и что законы запрещают государю самому подавать прошения. Я согласилась на то, чтоб возобновили закон о неподаче самому государю писем…»{128} Закон, на который сослались сенаторы, впервые был издан в 1700 году и повторен в 1714, 1719, 1720, 1722, 1725, 1730, 1740,1742, 1752, 1753 и 1759 годах{129}. Он был подтвержден Петром III и Екатериной II в 1762, 1763 и еще раз в 1765 году, последний раз вследствие событий, описанных выше{130}. Но даже этого было недостаточно, и в августе 1767 года был издан указ, объявляющий: «дабы никто Ее Императорскому Величеству в собственные руки мимо учрежденных на то правительств и особо для того персон назначенных челобитен подавать отнюдь не отваживался». Тех «людей и крестьян», которые нарушат закон, следовало бить кнутом и ссылать в Нерчинск, что было более суровым наказанием, чем те, что применялись до этого{131}. На дворянина за подобное нарушение налагали штраф, за повторное — заключали в тюрьму, а при третьем нарушении лишали титула. Из сказанного выше должно быть ясно, что указ отнюдь не был новаторским. В нем различались разрешенные и запрещенные жалобы: люди всех состояний могли подавать прошения по соответствующим каналам; подавать прошения непосредственно в руки императрицы запрещено было всем. Ясно, что тезис о том, что указ Екатерины был издан специально, чтобы отменить право крепостных крестьян подавать жалобы и тем самым подчинить один класс другому, слишком упрощает историческую реальность.

Следует отметить, что, хотя императрица и не предпринимала никаких серьезных мер ни для распространения, ни для отмены крепостного права, она надеялась ограничить его источники. Мы видим не только, что в правление Екатерины резко сократилось превращение государственных крестьян в крестьян помещичьих, но и что по закону государственных крестьян уже нельзя было приписать к частным заводам: это злоупотребление было прекращено после Пугачевского восстания. Сироты и незаконнорожденные дети из государственных учреждений призрения, получившие соответствующее воспитание, объявлялись свободными. Военнопленных больше не превращали в крепостных. Того, кто уже однажды получил свободу, нельзя было снова закрепостить; и чтобы не было в этом вопросе сомнений, Екатерина в своем законотворчестве придерживалась принципа: «Во всех случаях, где сумнительно, вольной ли или невольной, то надлежит решить в пользу воли, и уже никто не может на волю отпущеннаго крепить»{132}. Большое влияние и на русского крестьянина, и на текущий спор оказала секуляризация монастырских имений. Несмотря на сильное давление со стороны дворянства (а в классовом государстве такое давление, скорее всего, оказалось бы решающим), почти миллион крепостных крестьян были подняты в статусе и сделаны государственными, а не переведены в частновладельческие. Нельзя упускать из виду, что подобное повышение распространялось на крепостных, деревни которых были куплены у владельцев для создания уездных столиц в результате губернской реформы 1775 года.

Конечно, крестьянин в правление Екатерины не был осыпан щедротами. Обязанности его были тягостными, привилегий он имел мало. Это было положение, которое досталось императрице в наследство, положение, которое она оставила наследникам, и оно сохранялось вплоть до Нового времени. Но в XVIII веке существовало разумное обоснование для деления общества на сословия, как показывает приведенный выше выборочный обзор актов, относящихся к социальному делению; и, искажая его принципы, в частности касающиеся дворян и крестьян, ученые искажали и это разумное обоснование. Каково же было политическое устройство екатерининского государства?

Екатерининская Россия явно не была классовым государством в том смысле, какой придают этому понятию ученые, стоящие на позициях марксизма-ленинизма. Как его тогда охарактеризовать? Сама императрица предпочитала название «полицейское государство» (police state), использовавшееся немецким теоретиком Фейтом Людвигом фон Зекендорфом. Судьба этого названия печальна, так как оно имеет такие современные коннотации (как в немецком языке, так и в английском), что ради ясности его, вероятно, следует, изменить на «регулярное государство» (policedstate). До XX века Polizeistaat, или 'etat police [33] , было на хорошем счету и обозначало государство, в котором правитель заботился о благосостоянии подданных, активно вмешиваясь в их повседневную жизнь. Как таковое, «полицейское государство» представляло собой отход от средневековой модели политической организации с относительно слабыми связями и шаг в сторону большего упорядочивания и регулирования общества. Полицейское государство стало предвестником современного национального государства, в первую очередь в Центральной и Восточной Европе, где хаотичная личная автономия давала мало надежды на построение такого государства.

Екатерина считала полицию и ее сферу деятельности достаточно важной, чтобы посвятить им последние 39 статей «Наказа» (статьи 528–566). «К попечению которой [полиции] все то принадлежит, что служит к сохранению благочиния в обществе», — провозглашается в статье 530 посредством фразы, взятой прямо из Монтескье. В статье 561 Екатерина напоминала своим подданным, что «каждый член общества, какого бы чина и состояния он ни был, зависит от сего правления». Ее правила хорошего правления требовали активной, действенной полиции, такой, которая кроме обеспечения общественного спокойствия занималась бы общественным здравоохранением, следила за соблюдением санитарных норм, поддерживала в обществе нравственность, регулировала трудовые отношения и заботилась о благополучии всего общества. Одним из показателей культурного и политического уровня государства являлась действенность полиции, так что Екатерина могла ссылаться на «мудрецов и глупцов, цивилизованных и нецивилизованных», нисколько не подразумевая деспотизм. «Устав благочиния или полицейский» 1782 года, с подробным описанием различных обязанностей на каждом уровне управления (274 статьи — показатель того, насколько важен был для нее «Устав»), объединяет эти принципы {133} . И хотя полиции было дано право оказывать давление и принуждать отдельное лицо и всю его корпорацию к общественно полезным моделям поведения, оставалась надежда, что ясное изложение гражданских законов заставит население добровольно им подчиняться. Подчинение закону обеспечит максимальную мобилизацию русского общества для достижения целей, поставленных перед ним правителем — и только правителем. Над сословной структурой находился, с характерным для XVIII столетия смешением форм, абсолютный правитель, со всей полнотой полицейских полномочий. В екатерининском варианте хорошо управляемого государства законодательная и исполнительная власть принадлежит исключительно монарху. В главе 19 «Наказа» недвусмысленно сказано, что «Государь есть источник всякой государственной и гражданской власти». В этом Екатерина отошла от Монтескье и его идеи о том, что монархическая власть должна быть ограничена правомочными представительными организациями. (И Дидро, обычно горячо поддерживавший императрицу, здесь воздержался, так как не мог понять, чем же самодержавная власть, сама определяющая границы своих полномочий, отличалась от деспотизма.) Поэтому, продолжая расхваливать преимущества монархии, соответствующей идеям трактата «О духе законов», Екатерина обратилась к немецким политическим теоретикам-полицеистам Якобу Бильфельду (1717–1770) и Иоганну Генриху Готлобу Юсти (1720–1771) для определения функций и сферы власти (повелев еще в начале царствования перевести на русский язык «Institutions politiques» Бильфельда {134} и «Die Grundfeste zu der Macht und Gluckselichkeit der Staaten» Юсти {135} )- Отношение Екатерины к немецкой политической мысли того времени нуждается в прояснении, но очевидно, что немецкие бюрократические государства идеально подходили для обеспечения Reservatsfreiheit [34] , то есть гражданской свободы (b"urgerliche Freiheit), а не свободы политической (politische Freiheit) {136} .

Настроенная обычно оптимистично относительно человеческой природы и человеческих возможностей, Екатерина II относилась пессимистично к способности индивида осуществлять свою волю. Хотя сама императрица это отрицала, она обращалась со своими «гражданами» как с подданными, даже детьми, совсем несформировавшимися и поддающимися влиянию окружения. Больше всего это заметно в ее «Записках касательно русской истории», в которых население России представлено по-детски простым и капризным, а князья — мудрыми и разумными. Как отметила Екатерина, «нация отнюдь не повиновалась бургомистрам, но следовала за начальниками или князьями, в которых находила взгляды или личные достоинства, внушавшие ей доверие, нужное для успеха их предприятий»{137}. Бросается в глаза сходство между таким подходом и тем, который был характерен для Локка, Руссо, а также Петра I, а именно: наставник является всем для своего подопечного и несет за него ответственность. Первый слуга государства оказывался всего лишь переодетым хозяином. Екатерина старалась согласовать душу республиканки с деспотической властью таким образом: «Я согласна, что, возможно, это свойство души составляет исключительный контраст с моей неограниченной властью, но все же никто в России не сможет сказать, что я ею злоупотребила»{138}. Вот это нежелание делить власть и отличало деспотическое правление в республиканском духе от собственно республиканизма.