Чтение онлайн

Перечитывая сегодня работы Гриффитса, легко поддаться естественному чувству горечи при мысли о том, на что были потрачены интеллектуальные усилия и драгоценное время нескольких поколений несомненно талантливых ученых, чьи труды напоминают поиски черной кошки в черной комнате [3] . Однако это не совсем верно, и предисловие к книге Хадсона, будучи своеобразной иллюстрацией к истории советской исторической науки (тем более ценной, что представляет собой взгляд со стороны, позволяющий лучше понять ее особенности), весьма наглядно демонстрирует, что и в СССР, попадая в поле исторической науки, даже откровенно идеологические проблемы становились ареной подлинно научных поисков. Это особенно важно в свете того, что в последние десятилетия советский период в истории исторической науки нередко представляется так, будто его не существовало вовсе или он был в интеллектуальном отношении совершенно бесплодным, не создал никакого нового знания, поскольку советские историки как борцы идеологического фронта лишь выполняли заказ коммунистической власти.

Для предисловия Гриффитса к книге Хадсона характерна не просто попытка пересказать содержание дискуссии советских историков о генезисе капитализма, но и стремление реконструировать и понять идейные основы взглядов сторон. Таким образом, в сущности, это работа не просто по историографии, но и по интеллектуальной истории. На этом же подходе основывается и весь комплекс работ американского историка о Екатерине II и ее политической деятельности.

Стремление проникнуть во внутренний мир Екатерины было для Гриффитса, как легко заметить по публикуемым в данном сборнике статьям, развитием подхода, на котором в значительной мере основывалось уже его диссертационное исследование. Надо при этом заметить, что в советской историографии серьезные исследования о начальном периоде истории русско-американских отношений стали появляться лишь со второй половины 1960-х годов{9}, а в американской, в зависимости от того, какие именно действия русских властей оказывались в центре внимания историков, традиционно делался вывод о том, что Екатерина либо поддерживала, либо, напротив, не поддерживала борьбу североамериканских колонистов за независимость, симпатизировала либо не симпатизировала им. Причем очевидно, что данный сюжет, менее чем какой-либо другой, мог избежать влияния идеологической борьбы периода «холодной войны». Гриффитс же фактически предложил рассматривать проблему в новом ракурсе — сквозь призму мира идей и представлений сторон. Он попытался реконструировать мотивы, которыми руководствовалось русское правительство и прежде всего сама императрица, причем не только мотивы чисто политические, связанные с конъюнктурными внешнеполитическими соображениями, но и идейные. Историк задался вопросом о том, каков был образ Войны за независимость в сознании Екатерины, воспринимала ли она ее как «бунт», подобный пугачевскому, как революционное движение или как борьбу за свободу, за реализацию принципов Просвещения. Полученные в ходе исследования результаты показали, что дело было не в симпатиях или антипатиях императрицы, которая явно не сумела оценить историческое значение происходящего и с точки зрения которой война в далекой Северной Америке имела значение лишь постольку, поскольку ослабляла Англию и предоставляла России большую свободу действий, но которая при этом была твердой сторонницей сохранения в Европе сложившегося политического порядка и баланса сил. Важное значение, как удалось показать Гриффитсу, имело и то, что у обеих сторон были весьма смутные и искаженные представления друг о друге, что ярко проявилось, в частности, в распространявшихся в Америке слухах о прибывающих на помощь англичанам русских полках. Много лет спустя подобный подход естественным образом привел историка и к вопросу об отношении Екатерины к Французской революции — вопросу, также связанному с многочисленными историографическими стереотипами. Примечательно при этом, что, как и в случае с Войной за независимость, историк рассматривает взгляды русской императрицы в развитии, причем не только констатируя сам факт их эволюции, но и обнаруживая причины, ее обусловившие. Важное значение в статье «Злодеи, фанатики, адвокаты: взгляды Екатерины II на Французскую революцию» имеет замечание Гриффитса о том, что само понятие «революция» в современном значении еще не было знакомо Екатерине, поскольку оно сложилось позже, как раз под влиянием событий во Франции. Реконструкция мира человека прошлого через его язык — еще одна особенность научного метода американского историка.

Почти не обращая внимания на сложившиеся в историографии стереотипы о любвеобильной, лицемерной императрице, провозглашавшей одно, а делавшей совсем иное, с самых ранних своих работ анализируя огромное письменное наследие Екатерины, Гриффитс пытался разобраться в том, как она мыслила, какими категориями оперировала и что в них вкладывала. Стоит отметить, что первоначально в своих оценках екатерининской России западная историография ориентировалась в основном на русскую дореволюционную историографию. Последняя, в свою очередь, была представлена преимущественно историками, принадлежавшими к либерально-демократическим слоям русской интеллигенции, в целом критически относившимся к русской монархии и соответственно оценивавшим ее политическую деятельность. Формирование нового, самостоятельного взгляда на этот период русской истории началось на Западе в 1960-е годы благодаря прежде всего работам Марка Раева, Роберта Джоунса, Дэвида Рансела, Джона Ле-Донна, Джона Александера в США{10}, Пола Дьюкса, Исабель де Мадариаги, Роджера Бартлетта в Великобритании{11} и Дитриха Гайера в Германии{12}. Решающую роль сыграл выход в свет в 1981 году фундаментальной монографии Мадариаги «Россия в эпоху Екатерины Великой»{13}, положившей начало новому этапу в изучении темы. Эта книга стала основой для новых направлений научных поисков и для появления как новых обобщающих трудов о екатерининской России, так и новых биографий императрицы{14}.

Подход, предложенный Гриффитсом, сегодня представляется чем-то само собой разумеющимся. Для современного историка является аксиомой, что для того, чтобы понять человека прошлого и через это понимание прийти к объяснению его поступков, нужно попытаться проникнуть в его внутренний мир, реконструировать мир идей и представлений, которыми он жил. Однако в 1970-е годы применительно к русской истории XVIII века такой подход был еще достаточно необычным. Но Гриффитс этим не ограничился: отталкиваясь от реконструкции мира идей и представлений, в котором жила Екатерина II, он проанализировал ее реформаторские замыслы, в частности в социальной сфере. Полученные результаты представлены в публикуемом в данном сборнике предисловии к изданию Жалованных грамот 1785 года, осуществленному историком в соавторстве с Джорджем Манро.

Вышедшее в 1991 году, это издание явилось первой полной научной публикацией грамот не только на английском, но и вообще на иностранном языке. Казалось бы, для российского читателя публикация Гриффитса и Манро может представлять лишь историографический интерес, однако она была выполнена столь безукоризненно с точки зрения археографических требований и снабжена таким богатым справочным аппаратом, что ее использование стало обязательным для всякого исследователя, занимающегося соответствующей проблематикой.

Взяв за основу тексты грамот из Полного собрания законов Российской империи, публикаторы сверили их с официальными сенатскими публикациями 1785 года и последующих лет, а также с тогдашними же официальными переводами на немецкий и другие языки. Это позволило выявить ряд разночтений и уточнить несколько неясных для толкования мест документов{15}. Издание было снабжено приложениями, важнейшим из которых стал черновик екатерининской грамоты государственным крестьянам, не переиздававшийся с 1877 года. Также в приложении были помещены таблицы параллельных мест всех трех грамот и отдельных их частей. Столь тщательная источниковедческая и археографическая работа с текстами грамот стала еще одним кирпичиком в основание концепции, изложенной Гриффитсом в предисловии к изданию.

Научная значимость предложенной американским историком концепции прежде всего состоит в попытке оценить законодательство Екатерины как воплощение ее реформаторских замыслов. За давно и хорошо известными текстами грамот Гриффитсу удалось разглядеть целостную политическую программу, отражающую ясные и взаимосвязанные представления императрицы о форме общественного устройства. Важно, что при этом историк отринул попытки оценить эти представления в традиционных для историографии и модернизирующих прошлое категориях консерватизма или либерализма. Столь же несостоятельным, с его точки зрения, является и характерный для советских историков «классовый подход». Понять замысел Екатерины, утверждает Гриффитс, можно лишь через знакомые ей самой понятия и категории «регулярного государства» с сословной структурой. Многие предшественники историка не увидели этого, поскольку не находили в России второй половины XVIII века ничего похожего на западноевропейские сословия того времени. Но искусственно, директивным путем создавая в России то, на формирование чего в других европейских странах ушли столетия, Екатерина, видимо, не пыталась копировать современные ей зарубежные образцы. Создаваемые ею социальные структуры должны были соответствовать своим аналогам в Европе на более ранних стадиях их существования.

Еще одно препятствие, всегда возникавшее на пути исследователей, изучавших Грамоты 1785 года, связано с отсутствием в лексиконе Екатерины слова «сословие». К моменту выхода в свет публикации Гриффитса и Манро история этого слова в русском языке была детально проанализирована в специальной статье Грегори Фриза, доказавшего, что современное значение оно обрело лишь к концу первой четверти ХIХ века{16}. По существу, эту статью можно рассматривать как первую в историографии работу по истории понятий на материале русского XVIII века. Гриффитс же, констатировав, что даже в словаре вряд ли можно найти понятие, описывающее несуществующее явление, в свою очередь, проанализировал целую группу слов, использовавшихся в документах этого времени для описания составлявших русское общество социальных групп, показав, как долго и упорно искала нужное слово Екатерина. Важнейшее значение имеет вывод историка о том, что три екатерининские грамоты вместе с изданными ранее Учреждением для управления губерний 1775 года и Уставом благочиния 1782 года должны были составить конституцию России — в том, разумеется, значении этого слова, которое было распространено в Европе до Французской революции. Оценка Гриффитсом реформаторского замысла Екатерины и результатов его воплощения носит, конечно же, дискуссионный характер, но она была естественным следствием того, в каком состоянии находилась в момент написания статьи историография проблемы эффективности екатерининских реформ. В последние два десятилетия российскими историками предпринято немало усилий для изучения функционирования созданных этими реформами судебных органов и органов сословного самоуправления, а также самих сословий дворянства и горожан{17}.

Однако и сегодня можно констатировать, что пройдена лишь небольшая часть пути и окончательные выводы делать еще рано.

Любой историк, берущийся за изучение прошлого, всегда стремится внести в свою тему что-то новое. Собственно, в этом — в производстве нового знания — и состоит смысл науки. Но в истории невозможно найти временной период или проблему, которая в той или иной степени не была бы уже ранее затронута в работах ученых. И потому, вероятно, более, чем в какой-либо другой науке, в истории первостепенное значение имеет знание исследователем того, что было сделано его предшественниками. Более того, зачастую некие априорные знания и представления, с которыми историк приступает к изучению своей темы, даже если сам исследователь этого не сознает, являются плодом усилий его коллег, работавших до него. С этой точки зрения выход в свет на русском языке сборника статей Дэвида Гриффитса, многие из которых давно стали классикой историографии екатерининской России, восполняет существенную лакуну в истории изучения этой проблематики. При этом можно не сомневаться, что работы американского историка с интересом прочтут не только профессионалы, но все интересующиеся русской историей XVIII века.

Появление на российском престоле в XVIII столетии иностранцев, а если говорить точнее, немцев у многих вызывает удивление. Как нередко считают, напряженность, возникавшая между немецкой идентичностью и чувством национальной гордости россиян, должна была служить источником целого спектра проблем и для самих правителей, и для их подданных. Претендующий на трон иностранец мог, конечно, пытаться подстроиться под свое новое окружение, но в конечном итоге ему (или ей) суждено было навеки остаться чужим в чужой стране. Совсем как в шекспировских пьесах, правитель мог все свое царствование потратить на попытки преодолеть собственное выпадение из существующих конвенций. Вероятно, это было так и в случае Екатерины II. Как уверяет нас Саймон Диксон, автор недавней биографии императрицы, она, например, с таким усердием соблюдала русские религиозные обряды именно потому, что ей нужно было «опровергнуть подозрения, связанные с ее иностранным происхождением»{18}. Но, несмотря на все усилия, она, судя по всему, была обречена на положение чужестранки в русской среде.

Императрица не только не принадлежала к роду Романовых — в ее жилах не было вообще ни капли русской крови! Но действительно ли это означало, что ярлык иностранки, пришельца извне, был закреплен за ней навечно? Насколько жесткой и прочной была категория «иностранности»? И в самом ли деле именно иностранное происхождение раз и навсегда предопределило идентичность Екатерины или были и какие-то другие, возможно даже более значимые, маркеры? Если да, то какие? Наконец, могла ли императрица хоть как-то сама влиять на собственную идентичность или же эта идентичность была задана от рождения?