Чтение онлайн

В этой статье мы исходим из предположения, что, прежде чем делать выводы о восприятии ее идентичности в публичной сфере и о ее собственных попытках формировать это восприятие, необходимо принять во внимание то, как она осмысляла собственную идентичность. Наиболее очевидной отправной точкой для изучения этого вопроса является собственноручное описание ее жизни при дворе в годы, предшествовавшие ее восхождению на престол в 1762 году. Эти записки часто ошибочно называют мемуарами{19}(как и мы будем их именовать в этой статье): они действительно были бы таковыми, если бы императрица продолжила описывать свою жизнь и после 1762 года. Однако это не соответствовало ее замыслу, ведь к этому году она уже достигла своей цели, а именно сформировала для себя желаемый образ и, коли на то пошло, утвердила свое право царствовать вместо своего мужа — выходца из рода Романовых. В той мере, в какой мемуары Екатерины посвящены не отзывам на значимые события, свидетелем которых она стала, а ее развитию как личности и конструированию ею своего образа, их можно считать автобиографией. Этот жанр позволил ей представить себя публике не такой, какой она была на самом деле, а такой, какой она желала выглядеть.

Сама Екатерина отмечала:

Относилось ли это и к самой императрице, которая в литературе часто представляется как немка и которой в силу своего иностранного происхождения приходилось прилагать большие усилия, чтобы удержать на голове узурпированную ею корону?

Как показывает ее собственное приведенное выше замечание, никто лучше самой Екатерины не понимал, что ей придется приспосабливаться к взглядам ее подданных. С первого же дня своего пребывания в Петербурге она сознательно стремилась казаться если не прирожденной русской, то, по крайней мере, не иностранкой. Для этого она предприняла целый ряд шагов, которые могли сделать ее образ более привлекательным для подданных. Во-первых, как сообщает Екатерина в своих мемуарах, она старательно изучала русский язык, проводя за занятиями ночи напролет{21}. В эпоху до Карамзина и Пушкина, когда русский литературный язык еще не представлял собой единую систему, она преуспела в своем начинании до такой степени, что говорила и писала по-русски лучше, чем многие ее придворные. Разумеется, государственные секретари правили ее русскоязычные указы, но то же самое они делали и с ее корреспонденцией на французском. Частная переписка государыни с Григорием Александровичем Потемкиным, которую она вела преимущественно по-русски и без участия редакторов, обнаруживает ее мастерское владение разговорным языком, способность подражать галантному слогу, любовь к идиомам и уменьшительно-ласкательным формам и частое использование гипербол{22}. Многие из этих характерных особенностей русского языка Екатерины очевидны уже во «Всякой всячине» — сатирическом журнале, который она издавала в конце 1760-х годов. Тем же отличаются и ее пьесы, разнообразные истории, словари, оперные либретто, полуофициальная переписка и другие сочинения. Само количество написанных ею текстов делает императрицу чуть ли не самым плодовитым русскоязычным писателем XVIII века, за исключением, может быть, только Петра I. Петр III, если верить его жене/вдове, в большинстве случаев предпочитал русскому языку немецкий.

Желание императрицы приспособиться к новому окружению распространялось и на религию, бывшую в тот период, пожалуй, ключевым показателем «чужеродности»{23}. Быстро осознав важность такого шага, императрица не задумываясь обратилась в православие, якобы не увидев в нем разительных отличий от лютеранства, в котором она была воспитана. По той же причине она прилежно соблюдала церковные обряды. «Только на первой неделе поста я нашла нужным говеть, — пишет она в своих мемуарах, — для того, чтобы видели мою приверженность к православной вере»{24}. С другой стороны, она не колеблясь высмеивала тех, кто слишком усердно исполнял обряды или, как масоны, чересчур серьезно относился к своей вере{25}. Подобно архиепископу Ростовскому Арсению Мацеевичу или масонам, такие люди были фанатиками, а к фанатикам больших симпатий Екатерина не питала.

Петра Федоровича, конечно, обвинить в религиозном фанатизме никто не мог. В отношении к религии, как, впрочем, и во всем остальном, Екатерина не преминула подчеркнуть различие между собой и своим супругом. В то время как она охотно свыкалась со своим новым вероисповеданием, он категорически отказывался отступиться от лютеранства, чтобы польстить своим будущим подданным. Екатерина не забыла подчеркнуть, что во время Великого поста великий князь якобы ел мясо, контрабандой доставляемое в его апартаменты в карманах верных слуг{26}: так мало уважения он испытывал к религиозным чувствам русских. Во всяком случае, именно так представляла дело императрица в своих мемуарах. Чтобы подчеркнуть свою готовность подстраиваться, она заостряет внимание на нежелании мужа последовать ее примеру. В ее изложении он превращается в пародию на иностранца — в немца.

Екатерина стремилась понравиться, завоевать доверие своей новой родины и другими способами. Она, например, заявляла о своем пристрастии к парной бане — удовольствию, чуждому ее мужу {27} . [4] Она окружила себя фрейлинами исключительно русского происхождения, в то время как Петр оставался верным своим голштинским компаньонам. Таким образом, императрица рассматривала свою национальность не как раз и навсегда определенную данность, а как нечто поддающееся манипулированию и улучшению. Не имея возможности изменить ее полностью, она старалась, по крайней мере, сделать ее более приемлемой.

Разумеется, в итоге императрица все равно осталась иностранкой. Но так же обстояло дело и с ее тезкой Екатериной I, равно как и с правительницей Анной Леопольдовной (хотя последняя, как и Петр III, имела в своих жилах некоторую долю крови Романовых). И точно так же, конечно, обстояло дело с большинством европейских суверенов XVIII века. Правящая в Британии королевская династия изначально была голландского, а затем ганноверского происхождения, причем первый из Ганноверов вообще не умел говорить по-английски. Также как Тюдорам и Стюартам до них, Ганноверам пришлось противостоять законным претендентам на престол, бывшим по происхождению шотландцами. Большинство польских королей этого времени были выходцами из Саксонии; в самом деле, решение Екатерины II возвести на польский трон природного поляка, потомка Пястов, было воспринято как разрыв с традицией и вызвало сопротивление со стороны патриотически настроенных поляков. Точно так же правители многих итальянских государств родились не в Италии. Прусская династия была немецкой по происхождению, но Фридрих Великий настаивал на том, чтобы при его дворе говорили исключительно по-французски. То же и Мария Терезия: она хоть и не была «иностранкой» по отношению к своим немецкоязычным подданным, однако управляла империей, подавляющее большинство жителей которой говорило на каком угодно языке, только не по-немецки.

Вкусы правящей элиты везде были крайне космополитичны. Представители этого круга разговаривали на одном языке, читали одну литературу, переписывались с одними и теми же сочинителями, смотрели одни и те же театральные постановки, слушали одну и ту же музыку, танцевали одни и те же танцы и нанимали одних и тех же архитекторов, художников и садовников. Отличить одного правителя от другого было нелегко. Фигура иноземца на троне была столь распространенным и общепринятым явлением, что в манифестах Пугачева не удается найти ни одного указания на чужестранное происхождение Екатерины II. Ее могли обвинять в неверности по отношению к собственному супругу, но не в иностранном происхождении. Не встречаются подобные обвинения и в направленных против Екатерины филиппиках архиепископа Ростовского Арсения Мацеевича или Александра Радищева.

Не русская по крови, Екатерина, очевидно, не была и Романовой. Или все-таки была? Биологически, разумеется, она не имела к Романовым никакого отношения. Но как монарх она могла сделать ответ на этот вопрос менее однозначным. Она могла связать свое имя с именем самого динамичного и самого маскулинного из своих предшественников — Петра Великого. Отстранив от власти Петрова внука, она не замедлила присвоить себе право на символическую преемственность по отношению к первому императору. На протяжении всего своего царствования, но особенно в первые годы правления, она представлялась публике как наследница короны Петра {28} . По ее заказу Федор Степанович Рокотов написал несколько портретов, где Екатерина изображена со скипетром, указующим в сторону бюста Петра I. Многие принятые ею законодательные меры обосновывались утверждением, что ее «возлюбленнейший дед» поступал так же {29} . Однако невозможно представить себе более выразительный символ ее амбиций, чем «Медный всадник» скульптора Этьена Фальконе, установленный ею на берегах Невы. Надпись на постаменте — «Петру I Екатерина II» («Petro primo Catharina secunda») — обнаруживает связь между двумя правителями, которую так стремилась утвердить императрица. Если Петр был «Отцом Отечества», ей поднесли титул «Матери Отечества». Елизавета Петровна, в силу своей принадлежности к слабому полу, представляла собой менее убедительный символ. Тем не менее как дочь Петра она, разумеется, была Екатерине «возлюбленной теткой». Во всяком случае, именно так Елизавета Петровна именуется в законодательных актах новой императрицы {30} . [5]

Если проблему своего происхождения Екатерина II могла попытаться решить установлением хотя бы символической связи с правящей династией, куда сложнее было решить проблему, связанную с ее принадлежностью к женскому полу: статуи и статуты тут помочь не могли. Именно в XVIII столетии, когда правителя по-прежнему мыслили прежде всего как военачальника, судью и законодателя, монарх в юбке вызывал особенно много вопросов [6] . Успешный правитель, по общему мнению, должен был обладать такими чертами, как превосходство, смелость, решительность, стойкость перед лицом неприятностей, беспристрастность и амбициозность. Столь необходимые правителю, эти черты считались и типично мужскими, ибо правитель представлялся отцом своего народа, обязанным защищать его, обустраивать и наказывать, как того требовали обстоятельства.

Это не значит, что у женщины вовсе не было положительных качеств: хотя в иерархии мироздания она и мыслилась как подчиненная мужчине, она тем не менее была божьим созданием и потому также имела надежду на спасение. Ее достоинства, часто называемые добродетелями, включали набожность, скромность, целомудрие, самопожертвование, нежность и заботливость, лучше всего подходящие для выполнения традиционных функций женщины как хранительницы домашнего очага. Но женские добродетели, как бы замечательны они ни были, не годились для правителя [7] . {31} Столь же физически неспособная к ведению войны, сколь эмоционально — к управлению государством, женщина-правитель казалась аномалией. Успешно исполнять обе роли — и женщины, и правителя — она просто не могла.