Чтение онлайн

На протяжении всего своего правления Екатерина II оставалась верна принципу строгого разделения общества на сословия, каждое со своими особыми правами и привилегиями. Но в какой степени замкнутыми замыслила она сословия? Как следует из внимательного прочтения Грамот, не настолько сильно, как можно было бы ожидать. Они, естественно, не должны были превратиться в касты. Сделав что-то вроде робкой уступки начавшей зарождаться в то время в Европе идее более подвижной социальной структуры, императрица предусмотрела не только экономическую стратификацию внутри сословий (по крайней мере, в городском сословии и сословии государственных крестьян), но и упорядоченный переход из одного сословия в другое, который мог теоретически завершиться получением потомственного дворянства.

Если государственный крестьянин или городской обыватель «перерастал» свое сословие, он должен был просто двигаться вверх по направлению к следующему. Несмотря на повторяющиеся законодательные запреты, торгующие крестьяне все равно проникали в города и оставались там все дольше и дольше. Некоторые постепенно внедрялись в одну из купеческих гильдий. Этот процесс статья 92 крестьянской Грамоты попыталась предусмотреть, хотя от претендентов на купеческое звание еще требовалась уплата помимо обычных крестьянских податей также и городских налогов до тех пор, пока новая перепись не узаконит их новый статус {355} . [130] Эти положения потенциально относились к тем представителям сельского населения, которые были записаны в первую и вторую статьи, и — вероятно — к «первоместным поселянам». Все они были кандидатами в члены городского общества, влиться в которое они могли только при выполнении определенных фискальных обязательств.

Более удачливы были государственные крестьяне, проживавшие в посадах и слободах, преобразованных официально в города вследствие губернской реформы 1775 года: они сразу получали, если хотели, статус горожанина и не облагались до следующей переписи двумя видами податей. Если случалось так, что посад или слобода принадлежали частному владельцу, государство выкупало у него это поселение. Таким образом, крепостные, которые не подпали бы под действие Грамоты государственным крестьянам, если бы она была опубликована, переходили в сословие городских обывателей.

Еще один путь в городское сословие был открыт очень немногим крепостным: тем, кому посчастливилось получить от владельца волю, закон позволял (даже требовал от них этого) записаться в одну из городских категорий [131] . Как только началась вторая война с Турцией, те, у кого не хватило ума записаться в одну из городских категорий, подпали под действие именного указа, которым они призывались в действующую армию {356} . [132] Этим последним указом императрица фактически заявляла, что переход из одной категории населения в другую хоть и позволен, однако те, кто осмелился покинуть одну, но не нашел прибежища в другой категории, являются праздными людьми, бродягами, и к ним у императрицы сострадания было не больше, чем у ее предшественника Петра I.

Так же тщательно был оговорен переход из сословия городских обывателей, или разночинцев, в дворяне. Существовало несколько путей, новых и старых. Дворянское достоинство можно было пожаловать, и этим механизмом императрица продолжала пользоваться, даруя дворянство находящимся в милости купцам, промышленникам (особенно железозаводчикам), государственным подрядчикам и откупщикам: механизм был формально закреплен в пунктах 1 и 2 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству {357} . Неблагородный мог получить дворянство также через продвижение по службе. Он мог получить его прямо при достижении нижнего военного чина или восьмого гражданского или придворного чина (согласно статьям 78 и 79 Жалованной грамоты дворянству) или косвенно: если дед, отец и сын дослужатся до шестого гражданского или придворного чина, которые давали личное дворянство, то внуку позволялось просить потомственного дворянства. Этот последний путь пункты 20 и 21 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству предлагали неблагородным {358} . Достижение чина именитого гражданина и его сохранение отцом и сыном также давало внуку городского жителя право на потомственное дворянство, как только он достигал тридцатилетнего возраста (статья 67 Жалованной грамоты городам). Жалованные грамоты дворянству и городам кодифицировали эти два пути, что к началу XIX века приведет к тому, что двери в дворянство широко распахнутся, и государство будет вынуждено ограничить этот поток [133] . Наконец, пункт 4 статьи 92 Жалованной грамоты дворянству объявлял, что получение кавалерского ордена определенного класса давало потомственное дворянство независимо от социального происхождения. Таким образом, мы видим, что был вновь подтвержден принцип, согласно которому дворянское достоинство — награда за службу государству в том или ином виде, а также принцип ограниченной и управляемой социальной мобильности вообще.

Не рассматривая эти три Грамоты в совокупности, ученые упустили из виду стремление императрицы превратить Россию в организованное по сословному принципу государство. Существуют и другие объяснения, служащие к оправданию этого недосмотра со стороны ученых. Во-первых, сословия, по крайней мере в том виде, как их условно определяет несоветская наука, до издания Грамот в России не сформировались. Не появились они, следует добавить, и впоследствии в своей традиционной форме. Сословия, не имевшие ни прошлого, ни будущего, если коротко — не имевшие никакой узнаваемой формы исторического существования, легко было проглядеть. Появлявшиеся в XVIII веке скоротечные формы, или их тени, мало походили на то, в чем ученые могли бы легко распознать сословия. В Центральной и Западной Европе корпорации были синонимами традиции, пусть и не такой долгой, какой она зачастую изображалась в сословной мифологии. Такие корпорации предъявляли права на сферы эксклюзивной юрисдикции, что выводило их на политическую арену в той или иной форме. Сословиям Екатерины II недоставало традиций, исторического самосознания и притязаний на политическую власть. Интенция Екатерины состояла в том, чтобы сословия появились посредством одного указа уже совершенно зрелыми и готовыми выполнять монаршую волю. Можно ли, однако, просто создать корпорации без сопутствующей исторической традиции и избежать всех непременных последствий? С одной стороны, ответ должен быть отрицательным: сословия Екатерины II отражали форму, но не содержание. Если смотреть с присущей Екатерине более оптимистичной точки зрения, то сословные органы, которые она создавала законодательно, соответствовали таким же структурам Центральной и Западной Европы в их более ранней фазе, когда их претензии на эксклюзивные сферы юрисдикции уже увяли или были раздавлены, но еще оставалась их способность доносить волю монарха и при необходимости заниматься саморегулированием. Как раз это стремление Екатерины II и охарактеризовал Раев, когда писал, что «объединяющим элементом законодательных попыток Екатерины, возможно, было учреждение настоящих сословий и корпоративных групп в России — но посредством бюрократического вмешательства»{359}. Идея учреждения сословий посредством указа — не из тех, с которыми большинство ученых знакомы и чувствуют себя уверенно; отсюда испытываемые ими трудности при столкновении с намерениями императрицы.

Обнаружить сословия в России сложнее в силу еще одной аномалии, ответственность за которую следует разделить между самой императрицей и русской лексикой. Если говорить точнее, то это — любопытное отсутствие во всех трех Грамотах какого-либо легко узнаваемого слова, передающего представление о «сословии». Точнее, там есть слова для обозначения конкретных сословий, и в первую очередь дворянства, часто именуемого «шляхетство» при цитировании законов начала XVIII века. Позднее в том же столетии, в том числе и в этих Грамотах, Екатерина II использует слово «дворянство». Менее последовательно городские жители как совокупность иногда называются «мещанство», хотя у слова есть и более узкое (также и более привычное) значение: это те, кто не принадлежит ни к одной из пяти более почетных категорий горожан. Однако ни в одном законе Екатерины не встречается родовое обозначение XIX века — «сословие». В ее время это слово обозначало всего лишь «сбор», «перечисление», «собрание» и необязательно людей; и поэтому оно вовсе не являлось субъектом законодательства {360} . [134]

Вероятно, лучше всего для обозначения сословия подходило уже хорошо утвердившееся слово чин. Оно часто встречалось в политическом словаре тех дней и, более того, могло опираться на свое происхождение, что уже было немало: в XVII веке этим словом, в частности, могли обозначать профессиональную категорию или, более широко, сословие. Слово «чин» часто использовалось с определением «духовный» или «воинский», и как раз в этом смысле употреблял его Петр I, когда говорил о купеческом чине в своем указе о единонаследии 1714 года {361} . Его современник, самоучка Иван Тихонович Посошков, использовал это слово, когда говорил о церкви, армейских офицерах, купцах и даже крестьянах [135] . В статьях 104, 180, 243 и 561 «Большого Наказа», опубликованного в 1766 году в качестве инструкции Уложенной комиссии, императрица использовала слово «чин» следующим образом: в первом, втором и четвертом случаях — как эквивалент французского слова «rang», а в третьем случае — слова «ordre». На современном английском слово «чин» можно передать как «rank» или «class» в немарксистском смысле.

Однако проблемы, обременявшие этот термин, погубили все надежды. Во-первых, чин ассоциировался в первую очередь с государственной службой, с долгом перед государством и даже государственным вознаграждением за службу. В этом смысле было неудобно применять данное слово к тем, кто не служил государству. Во-вторых, это слово было слишком специфическим, так как подразумевало ограниченные группы, выделенные по роду занятий. Так, например, в разное время наряду с чином церковной иерархии существовал канцелярский чин, военный («афицерский») чин — наряду с дворянским чином, а наряду с купеческим чином — городской чин. Вероятно, это были корпорации в зачаточном состоянии, но это еще не были сословия. Настоящей катастрофой для будущности этого слова стало вмешательство в лексику, осуществленное Петром I в 1722 году при издании Табели о рангах. В результате значение слова «чин» еще более сузилось до значения «должности» (office), хотя первый император продолжал использовать слово и в более широком значении. Два значения, широкое и узкое, будут еще кое-как сосуществовать на протяжении всего

XVIII века и даже доживут до века XIX, но к концу столетия слово «чин» в широком значении начало уступать более сильным конкурентам [136] .

Продолжим наш лексикологический экскурс. На протяжении всей русской истории часто встречается слово род в значении «ряд поколений, происходящих от одного предка» или даже «каста». В 1760-е годы это слово применялось Екатериной II и ее «правой рукой», Иваном Ивановичем Бецким, совершенно определенно к так называемому «среднему роду людей», которые, освободившись от старых предрассудков и получив соответствующее образование, как предполагалось, составят новое «третье сословие». Ожидалось, что это будет сословие, не имевшее прецедента в российской истории, несмотря на то что этимологически слово род связано с понятием семьи и рождения и само имеет долгую родословную [137] . Так, глава XVI «Большого Наказа», в которой говорится о «среднего рода людях», нашпигована упоминаниями «рода» (статьи 378, 380, 382 и 383, при этом в первых двух случаях это понятие передано по-французски как «classe d’hommes», а в следующих двух — как «'etat»). С другой стороны, Уложенная комиссия Екатерины II сформировала частную комиссию под названием «О разборе родов государственных жителей», которая и составила проект закона о «среднем роде людей». Так что слово могло употребляться и употреблялось по-разному.

Были и другие, более слабые претенденты на право передать содержание понятия «сословие». Григорий Николаевич Теплов, один из самых близких доверенных лиц императрицы, передал это понятие заимствованным словом штат: «средний штат людей». Попытка была неудачной и нашла мало последователей. Более того, она оказалась напрасной, так как в конце концов юридическое значение этого слова было побеждено бюрократическим: для будущих поколений русских слово «штат» будет значить количество служащих и перечень должностей государственного учреждения. Иногда встречается слово класс, которому было суждено большое будущее, пусть и в немного более спорном контексте, но в течение всего XVIII столетия оно преимущественно употреблялось в значении категории или при классификации в научном смысле. Довольно популярно было слово член. Несмотря на то что Петр III употребил его в своем указе, освобождавшем российское дворянство от обязанности служить, оно в конце концов не прижилось, вероятно из-за того, что употреблять его приходилось очень осмотрительно [138] . В «Большом Наказе» Екатерины смысл слова «сословие» передается словом звание (в статье 370, где ему дан французский эквивалент «ordre», а также в статье 375, где эквивалентом ему служит «'etat»); но это слово, кроме того, передает значение, связанное с профессией или родом занятий (в статьях 330, 605 и 647). Хотя и в Грамотах мы тоже встречаем это слово, употреблено оно только во втором значении. Как и в случае со словом «чин», оно часто обозначает военный род занятий или военную категорию. Но перспектив у слова «звание» не было, оттого, вероятно, что оно чаще относилось к отдельным лицам, а не к их совокупностям [139] . Наконец, в начале XVIII века в законодательстве появляется польское слово стан, примерно передающее понятие «сословие», но использовалось оно непоследовательно. Значение, которое нас интересует, со временем исчезло, однако другое значение — «лагерь», «место стоянки», а также административно-территориальная единица — дожило до современности.