Чтение онлайн

Некоторым странам повезло, и у них был длительный период политического спокойствия, во время которого постепенно развились рациональные модели правления. В таких случаях можно с полным основанием говорить об их constitutions g'en'erales. Предреволюционное политическое устройство Франции, например, утвержденное на четко очерченных, обладающих привилегиями сословиях, казалось многим современникам, включая императрицу, примером этой формы развития. И хотя Екатерина в свои последние годы с большим презрением относилась к политическим способностям Людовика XVI, она до самой своей смерти, до 1796 года, верила, что достаточно небольших изменений в традиционном устройстве Франции, чтобы восстановить гармонию в этой беспокойной нации. Способ, каким было устроено правление в Великобритании, тоже результат санкционированного историей развития, казался императрице еще одним примером конституционного развития. Несмотря на двусмысленность (результат отсутствия там писаной конституции как целого), никто не выражал большего уважения к английскому способу правления, чем российская императрица, как бы парадоксально это ни казалось на первый взгляд{381}. Превосходно приспособленная к коммерческому складу британцев (и действительно, все жизнеспособные конституции должны быть подогнаны под конкретный характер того народа, которым они предназначены управлять), она явилась удачным компромиссом между свободой и порядком. Придававшее больше значения свободе, чем порядку, конституционное устройство Англии не служило образцом для копирования; но это не было проблемой, так как конституции еще не стали теми документами, которыми похваляются или которым подражают.

России в политическом развитии повезло меньше, чем Франции или Великобритании. Как следствие, до 1785 года никакая часть населения не могла сказать, что имеет счастье пользоваться защитой закона [146] . Даже дворяне не могли сослаться на систематично изложенные, проистекающие из их принадлежности к официально определенному сословию права и привилегии. С течением времени дворяне получили определенные привилегии, такие как возможность служить или не служить, ездить за границу, передавать свой статус потомкам и так далее. Однако, не будучи кодифицированы, такие привилегии, пожалованные одним правителем, могли быть отменены другим. Императрица намеревалась собрать вместе и кодифицировать права и привилегии для трех сословий. Правами и привилегиями, следует заметить, предполагалось охватить дворян, города и государственных крестьян всей империи, в том числе и тех районов, на которые подушная подать распространилась недавно. Эта абсолютистская конституция должна была стать действительно общегосударственной по своему масштабу.

Конституция должна была стать не просто общегосударственной — она должна была пройти официальные процедуры составления и затем получить ход. Она должна была приблизиться к тому, что императрица назвала применительно к Франции «общественной конституцией» (public constitution) {382} . Конституции было предназначено стать «непременной», или, как говорилось во вступлении к Жалованной грамоте дворянству, привилегии жаловались «на вечные времена и непоколебимо». В силу этого законодательство было задумано так, чтобы стать по своей силе фундаментальным законом. Именование Грамот «жалованными» — тоже шаг в этом направлении. Ощущение непоколебимости усиливалось несколькими дополнительными чертами. Во-первых, после десятилетия работы Грамоты были изданы по особому случаю: день рождения императрицы, ее 56-летие [147] . Во-вторых, они были облечены в слова, отличные от тех, что были в предыдущих законах: в то время как последние издавались от имени его или ее императорского величества, в Грамотах идет речь об «Императорском Величестве»: документы должны были сохранить свою силу независимо от того, кто в данный момент управлял государством. Они даже должны были устоять перед атакой, которую, как императрица с полным основанием подозревала, предпримет ее сын [148] . [149] Как раз это ощущение непоколебимости и должно было отличать ее Грамоты от других, недолговечных законов. Тщательно разработанные и логически последовательные Грамоты, охватившие основные части населения, явятся главными составляющими российской «конституции вообще» (constitution g'en'erale). При Петре I политическая власть была десакрализирована; при Екатерине 11 она станет еще и деперсонализирована. Институциализация политической власти посредством абсолютистской конституции станет подарком Екатерины в честь ее дня рождения стране, ставшей для нее родиной.

Если замысел и его воплощение будут успешными, екатерининские Грамоты одарят ее подданных тем, что она мыслила как гражданскую и политическую свободу, той ее модифицированной формой, какой можно пользоваться в организованном обществе. Для императрицы свобода означала знание своих прав, привилегий и обязанностей, их соблюдение и уверенность в том, что другие тоже будут их соблюдать. Как и во многих других случаях, это определение Екатерины было изложено еще в «Большом Наказе» — в данном случае в статьях 36–39. В статье 36 она ясно дала понять, что свобода не заключается в том, «чтоб делать все, что кому угодно»: это было бы злоупотребление свободой, которое неизбежно приведет к анархии. В следующей статье она дала более позитивное определение: свобода заключается «в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно». Что же именно надлежит делать? Этим вопросом императрица занялась в статье 38, и ответ ее был предсказуем: «Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют…» Законы эти, естественно, будет устанавливать правитель. Наконец, в статье 39 Екатерина подробнее определила свободу как безопасность, когда у подданного нет оснований бояться другого подданного. Свобода, другими словами, у нее ассоциировалась с безопасностью, а безопасность, в свою очередь, со знанием законов. В том и состояла великая задача Грамот, чтобы распространять знание фундаментальных законов в той мере, в какой они относятся к каждому сословию.

Как и следовало ожидать, это определение свободы Екатерина взяла у своего наставника Монтескье, в данном случае из книги II, главы 3 его трактата «О духе законов», внеся нужные ей изменения. По сути, оно повторяло то определение, которое императрица написала еще в 1762 году, после того как прочла анализ Д’Аламбера трактата Монтескье «О духе законов»: «Политическая свобода, в отношении к гражданину, состоит в безопасности, под защитой закона, или по крайней мере в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа»{383}. Это ощущение должна обеспечить законная политическая власть, обладавшая правом, даже обязанностью вводить ограничения для поддержания народного благополучия. Но как только эти ограничения введены, подданный может жить спокойно, зная, что ему нечего бояться соседей, ведь и они тоже намерены соблюдать законы. Законопослушный подданный также может быть уверен, что государство не будет относиться к нему тиранически. Личность подданного и его имущество будут оставаться неприкосновенными. Вот такую, похоже, перспективу предлагала политическая свобода Екатерины.

С помощью Учреждений для управления губерний, Устава благочиния, Жалованных грамот и других законодательных актов, которые должны были заключить в себе фундаментальные законы России или составить абсолютистскую конституцию, императрица заявляла, к своему удовольствию, что жалует подданных свободой. Как следствие, Екатерина была абсолютным монархом — она предпочитала слово «самодержица», — а не деспотом. Соблюдать возложенное ею самою на себя требование подчиняться законам она должна была столь же неукоснительно, как и ее подданные. Эти подданные могли жить спокойно, будучи уверены, что и их личность, и их собственность неприкосновенны. Такое ощущение безопасности, как утверждала Екатерина, прежде было не знакомо России. Его появление обеспечит императрице неувядающую славу.

Признавая за собой обязанность соблюдать законы, императрица пыталась провести различие между абсолютной монархией и деспотизмом, которое другие, включая Монтескье, проводили до нее {384} . В главе I книги II трактата «О духе законов» философ попытался четко отделить одно от другого: абсолютная монархия — это форма правления, при которой «управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов»; при деспотическом же правлении «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица». Такое же различие в том же столетии несколько десятилетий спустя провел автор статьи «Pouvoir» [150] в «Энциклопедии». «Необходимо, — предупреждал он, — не смешивать абсолютную власть монарха с произвольной и деспотической властью; ибо происхождение и природа абсолютной монархии ограничена самой ее природой, намерениями тех, от кого монарх ее получает, и фундаментальными законами своего государства» {385} . Немногие на континенте стали бы спорить с таким различением этих двух форм, во всяком случае до 1789 года.

Энергия, которую императрица потратила на свои Грамоты, — а мы знаем по ее собственному свидетельству, что энергия была значительной и тратила она ее в течение многих лет — говорит о поразительной, хоть и не всегда уместной, вере в действенность законов. Ее вера, основанная на мнении, что институты формируют человеческую натуру, а не наоборот, выявляет тот факт, что ее носительница была привержена ценностям XVIII столетия, ценностям дореволюционной эпохи. Последние подразумевали, что если при устройстве политических институтов учитывать не только абстрактные соображения, но и конкретные местные условия, то народ можно вести в направлении человеческого счастья. Веком ранее контекст этой мысли был бы скорее религиозным, чем политическим; веком позже он был бы подчеркнуто идеологическим. Поразительная вера в действенность законов объясняет ее склонность к детальным описаниям, столь характерную для этих Грамот. Действительно ли императрица считала, что в Грамотах надо оговаривать, какие дворяне подпадают под каждую из ее шести категорий? Или в каком экипаже позволено ездить по городу купцу второй гильдии? Или как именно должно открываться собрание ремесленной управы? Или сколько должен, не говоря уж о том, должен ли вообще, батрак отработать на другого крестьянина, прежде чем ему можно будет обрабатывать землю для себя? Очевидно, да, ведь она была убеждена в том, что добродетель происходит из порядка и поэтому надо руководить народом, чтобы сделать его добродетельным, во всех, каких только можно вообразить, мелочах. Как раз это ее решительное намерение законодательно ввести человеческое счастье в сочетании с ее почти маниакальной приверженностью к мелочам и характеризует Екатерину II как одного из последних просвещенных монархов, а Грамоты — как один из последних памятников эпохи просвещенного абсолютизма.

Если бы императрице удался ее план законодательно ввести человеческое счастье, введя ряд фундаментальных законов, составляющих абсолютистскую конституцию, то с неизбежностью она добилась бы от человечества восхвалений, к которым так жадно стремилась. (Человечество для нее было представлено мнением образованного общества, в первую очередь в Западной Европе, и в особенности во Франции.) Но хвала может быть эфемерной, как призналась сама императрица. Однако в том случае, если похвала докажет свою справедливость на протяжении длительного периода времени, имя ее будет окутано славой, что для абсолютного монарха — амброзия. Согласно принятому тогда мнению, именно стремление к славе и побуждало великих людей к великим делам. Считалось, что великие люди должны стремиться к славе, становясь по-настоящему великими благодаря этому стремлению, как написал Вольтер в статье «Энциклопедии» под названием «Gloire, Glorieux, Glorieusement, Glorifier (Gramm)» {386} . В соответствии с максимой, что «истина — дочь времени», вынести окончательный вердикт об успехе тех или иных усилий могли только потомки, у которых будет возможность видеть события в исторической ретроспективе. Эту мотивацию — быть по достоинству оцененными потомками — описал Дени Дидро в другой статье «Энциклопедии», довольно метко озаглавленной «Post'erit'e» [151] : он, в частности, отметил, что «благовоспитанные люди, великие люди любого толка — все они имеют в виду [суждение] потомков» {387} . Российская императрица считала себя одной из великих, и как раз учитывая эту перспективу, на предсказание Вольтера о том, что ее «Большой Наказ» принесет вечную славу, она ответила, что «только потомству, а не нам, будет под силу решить этот вопрос» {388} .

Возникает вопрос: что толку от славы среди потомков императрице, когда она уже сойдет в могилу? В чем удовольствие? Ответ заключается в одном слове: бессмертие. Не обычное бессмертие, которого можно добиться спасением души. Екатерина II была сторонницей уникальной версии бессмертия XVIII века, той, что поддерживали такие философы, как Вольтер, Дени Дидро, Луи де Жокур и Жан Франсуа Мармонтель. Они, в свою очередь, заимствовали эту версию, наряду со многим другим, у Римской республики. Их определение в самой удобной форме можно найти в статьях, написанных ими для «Энциклопедии»; в них они определяют бессмертие как награду тем людям, чьи дела переживают их самих. Но позволим философам сказать об этом самим. Начнем с шевалье де Жокура, который заявил, что «мысль о том, чтобы увенчать себя славой в памяти потомков, очень лестна, пока ты еще жив». Затем в статье «Vie morale» [152] он горько замечает, что такое бессмертие — «это нечто вроде утешения и возмещения ущерба от естественной смерти, на которую мы все обречены» {389} . Здесь вспоминаются обитатели «Ада» Данте Алигьери, которые умоляют оставить жить на земле память о них и их славу. Жить в памяти потомков, таким образом, значило жить за гробом, пережить смерть, хотя бы символически. Если говорить коротко, награда от потомков — светское бессмертие, и стремление к нему выполняет, вероятно, ту же функцию, что и схождение благодати для верующего. Именно эту форму бессмертия имел в виду Дидро, когда писал статью «Immortalit'e, Immortel» [153] для «Энциклопедии». Посвятив религиозному значению слова только 30 строк, он пишет дальше, что те, кто проповедовал людям бессмертие души, должны были убедить «великих людей», что, «когда их не будет, они услышат над своей могилой различные мнения о себе». Готовясь предпринять что-то, предупреждал он, великие люди всегда должны учитывать, что скажут о них будущие поколения, и поступать соответствующим образом, даже за счет больших жертв. В конце он отмечает, что «если бессмертие, рассматриваемое под таким аспектом, есть химера, то химера великих душ» {390} .

Не стоит и упоминать, что императрица считала себя одной из тех самых «великих душ», о которых говорил Дидро. Так что она наверняка с огромным удовольствием читала предсказание Вольтера: «…в памяти потомства никто не стяжает себе большего имени, нежели вы» {391} . [154] Однако если отвлечься от заверений Вольтера, как она могла быть уверена в своих шансах? Каковы гарантии того, что она добьется светского бессмертия? Таковых, конечно, не было. Ей оставалось только стараться застраховать свои ставки — заниматься тем, что наверняка найдет одобрение философов, принеся ей, таким образом, славу и в конце концов бессмертие. Издав фундаментальные законы, обеспечивающие ее соотечественников конституцией, она наверняка заслужит одобрение тех, чьим мнением она больше всего дорожила. Вероятно, Екатерина как раз и подталкивала философов к этому, когда писала в своем предисловии к Жалованной грамоте городам, что «начиная от древности, мраком покрытой, встречаем мы повсюду память градоздателей, возносимую наравне с памятию Законодателей, и видим, что герои, победами прославившиеся, тщились градозданием дать бессмертие именам своим». Стоит вспомнить, что множество городов Екатерина II основала указами, за что неблагодарные потомки ее не хвалили, а осуждали. Но, как бы то ни было, стремление добиться одобрения потомков являлось для нее одним из главных стимулов. Желание заслужить одобрение философов, хотя и не было единственным фактором, являлось фактором сопутствующим. Екатерина видела, что ее судьба — в руках потомков, и зависит она оттого, удастся ли императрице законодательно ввести человеческое счастье при помощи конституции домодерного типа. К несчастью для своей репутации, она оказалась права.