Чтение онлайн

Ближе к тому значению, которое нас интересует, и на самом деле наиболее близко к значению слова «сословие» находится существительное состояние. В своем знаменитом сочинении «О крепостном состоянии крестьян в России», где отстаивалась целесообразность предоставления крепостным прав собственности (оно было представлено в Вольное экономическое общество в 1768 году и удостоено премии), Алексей Яковлевич Поленов передал понятие «сословие» словом «состояние». То же слово он использовал и в другом своем сочинении — о среднем сословии {362} . Более официально, хотя и немного двусмысленно, использовала это слово Екатерина II в статьях 104 и 561 в русском переводе «Большого Наказа» Уложенной комиссии {363} . Как мы уже видели, она также использовала для выражения этого понятия и другие слова. Затем в статье 46 манифеста, изданного по случаю победы над Турцией 17 марта 1775 года, императрица вновь прибегла к этому слову, но на этот раз точно, назвав купеческое и мещанское состояния {364} . Несмотря на то что здесь его значение еще слишком узко для наших целей, в том же году императрица использовала его в собирательном смысле {365} . Во всех трех Грамотах 1785 года она употребляет слово последовательно и в собирательном смысле. Так, например, в статье 80 Жалованной грамоты городам мы видим, что «городовых обывателей, среднего рода людей, или мещан, название есть следствие трудолюбия и добронравия, чем приобрели отличное состояние». Таким образом, похоже, что ближе к последнему десятилетию своей жизни, после многих размышлений она наконец остановилась на единственном слове, выражавшем понятие «сословие». Будто подтверждая лесический выбор императрицы, ее интеллектуальный противник князь М.М. Щербатов использовал это слово в том же общем смысле примерно годом позже в своем сочинении «О повреждении нравов в России»: когда в государстве настанет порядок, пишет он, то «каждый сократится в свое состояние». Это слово встречается еще в нескольких местах сочинения, передавая почти тот же смысл {366} . Десятилетие спустя Александр Николаевич Радищев будет использовать его почти так же [140] . И, наконец, в конце столетия Александр Андреевич Безбородко, вероятно, как и другие, подчинивший покорно свой образ мыслей екатерининскому, заметил, что «в России три суть состояния народные: дворянство, мещанство и поселяне» {367} . Приняв во внимание эти улучай употребления слова, можно прийти к его более точному определению.

Лучше всего начать с первого издания более или менее официального словаря Российской академии, публикация которого пришлась на 1789–1794 годы. В нем в статье «Состояние» читаем: «Положение, в котором находится человек, вещь какая или дело какое». Не очень полезно. Ближе к нашему вопросу второе определение: «Звание; образ, род жизни. Состояние воинское, гражданское… состояние духовное». Хотя это определение не сильно отличается от определения слова «чин», иллюстрируется оно совсем иначе: «Состояние знатное, низкое, среднее»{368}. Два определения, рассмотренные вместе с примером, похоже, обещают выполнить задачу, с которой не справился «чин». Значение оказалось достаточно широким, чтобы вместить такие категории, какие «чин» не мог. При всем прочем слово «состояние» казалось вполне нейтральным, чтобы подогнать под него различные составляющие элементы российского общества, как непривилегированные, так и привилегированные. Чтобы послужить этой цели, слову необходимо было какое-то корпоративное содержание; и его оно как раз приобретало. Действительно, на протяжении первой половины XIX столетия это слово будет самым предпочтительным для государства, желавшего охватить все население категориями одновременно содержательными и жизнеспособными. Несмотря на официальную поддержку и на свою устойчивость и в следующем веке, этому слову все же так и не удалось перейти от немного неопределенного значения «условие», «ситуация» или «положение» к более точному «сословие», с корпоративным содержанием, которое мы ищем. Это станет исторической задачей слова «сословие».

Уже отмечалось, что ответственность за отсутствие в Грамотах подходящих терминов для обозначения понятия «сословие» делят между собой императрица и русский язык. На самом деле, если мы действительно ищем ответственного, то это русская история, в которой «не сумели» возникнуть сословия, являвшиеся неотъемлемой частью западноевропейской цивилизации Средних веков и раннего Нового времени. Когда нет самих сословий, то остается только признать, что и язык не способен их описать. Нельзя ожидать от языка, чтобы в его словарном запасе было слово для описания еще не существующего явления. Как раз поэтому императрице и ее современникам приходилось выкручиваться, чтобы описать явление, которому они надеялись дать жизнь. (И словно чтобы лучше довести эту мысль до логического конца, императрица о сословиях пишет в основном в будущем времени — см. ее «Большой Наказ» и ее письма к мадам Жоффрен.) К сожалению ли, к радости, бремя смысла в Грамотах было возложено на слово «состояние», и, следовательно, ученый, который захочет понять социально-политические интенции императрицы, должен принять во внимание значение, которое она ему придавала.

Хотя неоспоримого претендента на право однозначно передавать смысл 'etat или «сословие» в XVIII столетии в русском языке не было, наше состояние будет лучше, когда настанет время собрать вместе чин, род, штат, класс, член, звание, стан или состояние в юридическое лицо. Здесь, к счастью, императрица была вполне точна. В заимствованиях, по всей видимости из работ Блэкстона о корпорациях, она для слова «corporation» ясно и последовательно использовала его прямой русский эквивалент во всех Грамотах. Признав данный факт, следует оговориться, что даже и в этом случае Екатерина непроизвольно создала путаницу для ученых, желающих разгадать ее политику. Путаницу она создала, избрав в качестве эквивалента не очень подходящее здесь русское слово общество (самый распространенный перевод которого на современный английский язык — «society», смысл которого иногда сопоставим с русским словом) и оставив современного читателя один на один с необходимостью соотнести «общество» и «сословие» безо всякого переходного звена. Принимая во внимание такой беспорядок в терминах, понятно, почему современный ученый, занимающийся социальной структурой России раннего Нового времени, отмечает, что русский язык XVIII века был совершенно не способен передать значение слова «сословие». Придя к такому заключению, совершенно естественно пойти дальше и прийти к обобщению, что до самого начала XIX века государственная власть все еще воспринимала социальную группу как совокупность индивидов мужского пола, наделенных различными видами обязанностей перед государством. И только постепенно, как утверждает современный ученый, государственная власть разработала понятийный аппарат, охватывающий большие социальные величины, и лишь в начале XIX века смогла она придумать упорядоченную иерархию сословий{369}. Для человека, обеспокоенного, подобно императрице, своей ролью в истории, такой вердикт оказался бы потрясением.

Если принять во внимание стоявшие перед императрицей семантические трудности и то, что русский был для нее неродным языком, можно объяснить, почему ученые склонны упускать из виду ту содержательную часть ее законодательства, которая касалась корпораций. Следует также учесть, что у англо-американских ученых те же трудности: построенное по корпоративному принципу государство чуждо их традиции, и в английском языке, как и в русском XVIII века, нет слова, соответствующего известному немецкому St"andestaat — государство, основывающееся на корпорациях. Без подходящего словарного запаса концептуализация оказывается еще более сложным делом. И если к этим трудностям прибавить еще и хронологическое вмешательство Французской революции и сопутствовавший ей разрыв преемственности в западной политической мысли, то вполне естественно, что некоторые ученые не смогли понять истинные намерения Екатерины II в ее законодательной деятельности.

Так каковы же были истинные намерения? Сформулировать свод фундаментальных законов, применимых к каждому подданному Российской империи. Равенства всех перед законом не предполагается. Однако подданные будут обладать правами, привилегиями и обязанностями через принадлежность к сословиям. Иными словами, императрица собиралась одним указом создать социально-политическую структуру, развитие которой в Центральной и Западной Европе заняло многие столетия.

«Россия, — заявила императрица в 6-й статье своего «Большого Наказа», — есть европейская держава». В заявлении желаемое выдавалось за действительное; ведь без фундаментальных законов Россия ничем бы не отличалась от азиатских деспотий. Множество указов, регулировавших деятельность различных групп населения в тех или иных обстоятельствах, не говоря уж об указах, регулировавших жизнь таких составных частей Российской империи, как Украина, Смоленск, Ливония, Эстония, русская Финляндия, часть Польши, доставшаяся России после раздела 1772 года, и Крым, аннексированный в 1783 году, еще не были вытеснены единообразной административной практикой. Как императрица призналась Вольтеру во время своего путешествия по Волге, закон должен «служить и Азии, и Европе» и быть применимым независимо от различий в «климате, людях, обычаях, — даже в самих идеях!..»{370} И словно чтобы еще более затруднить дело, реформы Петра I к тому же надо было увязать с пережитками допетровских порядков. Неразбериху усиливали и послепетровские законы, от которых веяло стабильностью, но они требовали интеграции в согласованную и последовательную систему. Ситуацию, возникшую в результате, императрица охарактеризовала во вступлении к закону о губернской реформе от 7 ноября 1775 года. О Петре I она писала:

При такой столь откровенной оценке российской ситуации стоявшая перед императрицей задача была очевидна: привести в порядок унаследованное ею петровское государство. В 1764 году Екатерина так обрисовала эту задачу генерал-прокурору Александру Алексеевичу Вяземскому, подготавливая для него первоначальные инструкции:

Законы наши требуют поправления: первое, чтобы все внести в одну систему, которой и держаться; другое, чтобы отрешить тех [законы], которые оной прекословят; третье, чтоб разделить временные и на персон данные от вечных и непременных, о чем уже было помышляемо, но короткость времени меня к произведению сего в действо еще не допустила [141] .

Таким образом, реализация политических устремлений императрицы напрямую зависела от кодификации необходимых фундаментальных законов и издания новых законов там, где существующих было уже недостаточно. В статьях 440–446 главы XIX «Большого Наказа» императрица заявляла, что таких законов должно быть как можно меньше и они должны отличаться от временных учреждений и указов по конкретным случаям и считаться непреложными. Только выстроив систему этих законов и распространив их на всю империю, можно было считать, что Россия подходит под категорию «регулярного» (или «полицейского») европейского государства. Только когда подданные императрицы осознают свои права, привилегии и обязанности, станут придерживаться их потому, что они справедливы, и будут уверены, что их правитель тоже будет их чтить, можно будет говорить, что подданные пользуются политической свободой, какая только возможна в монархии. Несмотря на то что задача на первый взгляд выглядела трудноисполнимой, императрице не нужно было создавать фундаментальные законы ab novo [142] . Значительная их доля была уже готова к использованию в виде разрозненных норм.

Какие из этих законов подходили, по мнению императрицы, для ее целей? Табель о рангах Петра I, лишь с небольшими изменениями, она сочла пригодной и даже частично включила ее в Жалованную грамоту дворянству, к большому недовольству некоторых дворян-аристократов, разгневанных тем, что для поддержания своего статуса им придется служить, несмотря на формальное освобождение дворян от службы. Духовный регламент Петра I 1721 года тоже оставался в силе, но Регламент Главному магистрату того же года требовал значительной переработки, которой он и подвергался вплоть до 1785 года. Указы Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Петра III, постепенно освобождавшие дворян от обязательной государственной службы и наделявшие их все более существенными правами в распоряжении богатствами своих поместий, были сохранены в силе, как и последующие указы Екатерины II, касающиеся прав собственности (например, указ от 28 июня 1782 года, отметивший годовщину ее восшествия на престол). В той или иной форме они были совместимы с целями Грамот, а в некоторых случаях их положения были прямо включены в Грамоты.

Нельзя упускать из виду роль, которую в создании фундаментальных законов сыграла Уложенная комиссия и «Большой Наказ» императрицы. Эта роль важна в четырех аспектах. Во-первых, указ от 14 декабря 1766 года оговаривал выборы депутатов в Комиссию сословными собраниями под председательством предводителей дворянства и городских голов. Грамоты сделали эти должности постоянными. Во-вторых, наказы, с которыми прибыли депутаты, и мнения, высказанные депутатами во время работы Комиссии, дали императрице представление об общественном мнении. В-третьих, частные комиссии сумели накопить и упорядочить огромное количество материала, большая часть которого проявилась, хотя и в измененном виде, в последующем законодательстве. В самом прямом смысле формы, которые Грамоты в конце концов приняли, можно рассматривать как продукт, пусть и побочный, деятельности Комиссии. И наконец, даже важнее, чем сама Уложенная комиссия, был «Большой Наказ», которым она должна была руководствоваться. Надо сказать, что «Наказ» содержит многочисленные заимствования из иностранных источников и составлен он таким языком, чтобы импонировать общественному мнению. Более того, в «Наказе» полно двусмысленностей и противоречий. Тем не менее его влияние на протяжении екатерининского царствования было значительно. На его положения не только ссылались при юридических процедурах, но и общий его тон образовал ту почву, на которой возникли многие юридические документы екатерининского царствования. Так сильно было его влияние, что русские екатерининского времени, включая саму императрицу, обычно воспринимали «Наказ» как часть непременных законов, документ, имеющий силу закона{372}.